А ее Шимон, — кажется, я забыл про это сказать, — так и не вернулся тогда с гор. Зря старалась Мара раздобыть для него ружье, зря ждала его в те ночи — не стукнет ли в окошко, не придет ли хоть проститься. Не постучал Шимон, не пришел, только без оружия он не остался, в этом Мара была уверена. Сколько ни встречался я с ней, сколько ни разговаривал, ни наблюдал за нею — не мог я понять, откуда в ней эта сила, рассудительность, выдержка. Видно, черпала она все это в любви; видно, Шимон, хоть и не знала она о нем ничего, жил в ее душе, направлял ее мысли, слова и поступки. Я уже говорил: работала она добровольно и брать за это ничего не хотела, представляя, как отругал бы ее Шимон, возьми она хоть грош.

В долине нашей тогда все замерло. Чем занять нескольких людей, явившихся в лесничество на работу, я голову не ломал, они сами дело нашли. Не полагаясь на телефон и на радио, я стал чаще наведываться в деревню — ведь деревня жила, в деревню то и дело приходили новости, деревня менялась с каждым днем. И тут должен я, не глядя на интересы вашей хроники, похвалить милую мою жену, которая никогда не попрекала меня за то, что я оставляю ее одну и совсем забросил семейные дела. Розка моя хорошо знает: тот не мужчина, кто отсиживается на печи, когда у соседа крыша горит!

Да, частенько хаживал я в деревню и со спокойной совестью могу сказать, что гнало меня не одно любопытство. Как все, я бетонировал укрепления, участвовал в совещаниях Национального комитета, обсуждал с объездчиками кое-какие приготовления — и знал все, что делалось на лесопилке или на нашей узкоколейке.

Ох, много тогда работы было у этих чумазых чертей! Сколько леса, сколько камня да щебня надо было подвезти к Павловым тайникам и к Флюдричкам! А цементу сколько, не говоря о прочем…

Йожо Дебнар разрывался на части. Не потому, чтобы сбылось предсказание того шутника, который в день выборов уже видел, как паровичок Дебнара катит прямиком к Братиславе, — нет, просто вы могли видеть нашего славного машиниста всюду, где он был нужен. И хотя членство в Национальном комитете и в разных комиссиях отнимало у него столько времени, что он спокойно мог бы забросить свою машинку, — но нет! С большой неохотой и недоверием оставлял он ее на чужие руки, когда ему приходилось отлучаться хоть на день.

Я знаю об этом вот почему: однажды утром, идя на работу мимо депо, я невольно стал свидетелем разговора, который не забуду до смерти.

В открытых воротах стояла одна из четырех старых «кукушек» лесопилки, а Йожо Дебнар, ползая по ней, разговаривал с кем-то.

— Как следует ухаживай за моей машинкой, а то… не знаю, что с тобой сделаю! Следи, чтоб поршни ходили легко. Масла у тебя достаточно, не жалей!

— Да знаю, — буркнул парень, который должен был заменить Йожо, показывая своим тоном, что эти наставления излишни.

Дебнар, видимо, не расслышал, потому что гнул свое:

— Да топку… слышишь? Топку всегда держи в порядке. Огонь — самое главное…

Я стоял за штабелями буковых бревен; вдруг вижу, берет Йожо ветошку и давай протирать надпись, красовавшуюся на паровозике. Протирает да приговаривает:

— И этого, гляди, не забывай…

— Подумаешь, какая-то венгерская надпись, — засмеялся парень.

Признаться, я до того дня и не замечал этого украшения, а теперь пригляделся внимательнее:

— Какая-то венгерская надпись! — вскипел наш славный машинист. — А мне все равно, венгерская она или татарская, главное — латунь это, слышишь? Латунь! А она блестеть должна…

Так приросла к сердцу Дебнара старая «кукушка», так он заботился о том, чтобы она содержалась в порядке да бегала бы как по маслу, — и это даже в ту пору, когда были у него совсем другие обязанности.

На укреплениях, как всегда, царило оживление. Я встал к тем, кто вручную замешивал бетон, потому что тут зевать не приходится и работенка эта уморит даже мужика, который никакой работы не боится. А раз уж я не мог приходить сюда каждый день, хотел хоть как-то помочь.

Вторую неделю бились люди, вторую неделю шлепали по щиколотку в грязи и мокли. Скорей, скорей, чтоб готово было!

Дул сильный ветер, было холодно. Слава богу, даже цыгане пришли! Работали-то они неважно, зато хоть костры развели. А гвалт такой подняли, что заглушали скупые слова, которыми перебрасывались за делом остальные.

— Каждый день поджидаю нашего Дюро, — сказал мне старый Драбант, когда мы в третий раз переворачивали груду бетона. — Куда ж ему, как не домой, если их, не дай бог, зажмут со всех сторон? Сами видите, что творится…

— Не хочу предвосхищать события, которые уже яснее ясного, — говорю ему, — и не хочу портить вам радость, а только думаю, Дюро и тогда домой не придет. Он в партизанском отряде и должен подчиняться приказу. Сомневаюсь, чтоб ребят распустили по домам… немцам в пасть!

— Думаете, немцы…

Драбант не договорил, так испугался этой мысли.

Пожалел я о своих маловерных словах и постарался исправить то, что так непродуманно брякнул, совсем позабыв свой долг поддерживать дух сопротивления, пока можно.

— У немцев превосходство в силе, да и оружия современного вдоволь, — ответил я, — но мы должны верить, что сюда немцы не дойдут.

Конечно, трудно убеждать человека, в душе которого вы сами только что посеяли сомнение. Я был виноват, право, очень виноват, — как же теперь исправить ошибку?

Люди не были легковерными, — научились думать и соображать. Они слушали радио, читали в газетах сообщения с фронтов, ловили слухи, которые рождались и умирали, как поденки, но все это было так неопределенно, что скорее вызывало уныние, чем бодрость.

Не думайте, однако, что уныние было всеобщим явлением. Его можно было подметить только у тех, кто никогда не отличался четкостью убеждений и обладал врожденной склонностью видеть все в более черном свете, чем оно было на самом деле. А большинство наших были другими. Их, закаленных трудной жизнью, обстрелянных в политических схватках, о которых они до сих пор вспоминают с гордостью, — их не могли ни пришибить, ни испугать никакие невзгоды, никакие дурные вести. Они, конечно, ясно видели положение. Видели, что надвигается. Но — трусить? Бежать заранее? Ах, да кто это когда слыхал?

В тот день из города явился Безак взглянуть, как идут работы на укреплениях.

— Вот смотрите, — показывал ему надпоручик Звара все, что было сделано. — Надеюсь, скоро будем готовы. Если б не погода…

Безак знал своих людей и тотчас понял, что им требуется. Он сказал:

— Вы читаете газеты и все знаете так же хорошо, как и я. Значит, знаете уже, что примерно неделю назад Красная Армия пробилась наконец через Карпаты и вступила на землю Словакии…

— Читали! — откликнулись люди — им, при этой тяжелой работе в грязи, явно необходимо было услышать доброе слово. — Читали, ждем их!

Оживившуюся надежду поколебал одинокий голос:

— Неделю назад? Гм… Тогда пора бы им быть здесь, — они ведь на машинах…

— Эх, откуда тебе знать, каково нынче на войне, — перебил его сосед;. — Мы с тобой там не были, не знаем…

— Нынешняя война, миленький, — это тебе не прогулка, — поучительно добавил третий. — Хоть и на машинах, да тут тебе и мины, и рвы, препятствия всякие… А то зачем бы нам тогда все это строить, кабы…

— Верно! — подбросил полешко и Дежо Сламка. — Легко сказать: машины, танки… Вон и с самолетом мало ли что может случиться, как, к примеру, в Кртичной…

— И правда, — ввязалась тетка Трчкова, — я сама там была. А хоронили-то как торжественно…

И зашел разговор о печальном событии на временном аэродроме в Кртичной. Советский самолет, резко снижаясь, налетел на какую-то неровность, на кучу земли, — вот вам и катастрофа. Больше половины экипажа сгорело. Кто только мог из наших, пошел в город на похороны, и я уверен, не одна тетка Трчкова будет их помнить.