В такой-то дождь и в этакой-то грязи люди мучились, копали противотанковые рвы, строили железобетонные блиндажи для пулеметных гнезд, щебенку возили, вручную месили бетон, кишели как муравьи в муравейнике — и клянусь, хоть и мокрые как куры, не теряли охоты работать и бодрости духа.
Вы не представляете себе, как их задело, когда председатель Урбан пришел и спросил, кто хочет получить плату.
— Не хотим! — ответило большинство.
А Мара, которая всех превзошла на работе, почти про себя уронила:
— Вот бы Шимон мне задал!
Так было на Павловском участке и Флюдричках над цыганским поселком, так было повсюду, где бетонировали противотанковые рвы или блиндажи для пулеметных гнезд. Знай работай без устали! Поскорей!
— А будет готов аэродром? — спросил кто-то у груды щебня. — Ведь там работают сотни людей из города…
— Если бы даже и был готов, — недовольно отозвался кто-то, — как знать, кому он послужит… Не видите, какая силища прет? Наши отступают…
— Э, пустые слова! — осадил Сламка малодушного соседа — Мы все силы должны приложить. До последнего вздоха.
— Ох, если бы все так думали, — заметила старая Побишка, которая, всем на удивление, тоже пришла помогать. — Вот даже я, старуха…
— И правда, — поддержали ее остальные женщины. — Надо, чтобы никто не уклонялся…
— Лучше прямо называйте, — подзадорил я их, хотя вовсе не подозревал, что своими намеками они хотели поддеть именно меня. Ведь я — это всякому ясно — не мог каждый день ходить в такую даль.
— И скажем прямо! — зашумели рассерженные женщины. — Поглядите-ка на пана Гамая! Этот просто из себя выходит, что восстание здесь его застигло, и теперь только и глядит, как бы чем не замараться. Правда, вчера полдня отработал, а перед обедом уже мозоли показывал… с тех пор и глаз не кажет!
— А Цут? Кто здесь Цута видел? — спросил старый Драбант. — Этот торгаш только то и делает, от чего можно какой ни на есть доходец заполучить…
— Цут, верно! — спохватились и остальные. — Он сюда и вовсе не показывался…
Вечером я побрел домой. По дороге встретил Лищака. Он шел со своим патрулем в верхний конец деревни. Ох, какая же была грязь! Какой непроглядный туман, сколько воды! Право, никто не позавидовал бы милиционерам.
— Слыхал я, недавно кой-кого недобрым словом поминали, — говорю этим ребятам. — Оказывается, нашлись такие, кто уклоняется от общественных повинностей. Порядочные-то граждане до упаду работают, а некоторые мерзавцы лежат-полеживают на боку. Что бы это означало?
— Не бойся, — ответил мне Лищак, — уши и у нас есть. Об этих пташках мы отлично знаем, и если ты сейчас в этих местах нас встретил, так потому только, что мы хотим попытаться им чубы потрепать. С нами пойдешь?
Я здорово устал — брось меня в канаву, и то заснул бы, — но дело, которое затеял Лищак со своими ребятами, обещало такое удовольствие, какого ни один соня в самом расчудесном сне не увидит.
В лавке, куда мы зашли, нас встретила Цутиха.
— Ах, к нам гости! Что вам угодно, паны?
— От вас ничего, милая пани, — отвечал за всех Робо Лищак, поигрывая ремешком от армейского пистолета. — Нам хотелось бы с вашим муженьком с глазу на глаз потолковать.
Цутиху дрожь пробрала.
— Случилось что-нибудь? Сделал он, чего не следовало? — И скрестила руки на груди.
— Наоборот! Не сделал того, что следовало, вот почему мы и пришли. Где он? Куда спрятался?
— Хотите верьте, хотите нет, и сама не знаю, — ответила Цутиха, и казалось, ничего она не скрывает, казалось, правду говорит. — С обеда дома не был. Куда-то по торговым делам ушел.
Ничего не оставалось, как уйти из лавки. Тьма за это время сгустилась еще больше, а грязь стала еще жиже, потому что дождь лил не переставая.
— Ну и продувная бестия! Видали, каков? — ругался начальник милиции. — Чует, что у нас дело неладно, знает, что немцы подходят все ближе, потому у него и хвост трубой.
— Как подумаю, что даже вот этакая Побишка на работу вышла, — сказал я ребятам, — а иная помоложе да только о своем подоле и про сплетни думает, так я бы ее…
Лищак перебил меня.
— Зря горячишься, — сказал он. — Мы как раз идем к той, о которой, сдается мне, ты сейчас думаешь…
Немного погодя мы ввалились к Добричке.
Видели бы вы, до чего же мы изумились, найдя у веселой вдовы лавочника!
Видели бы вы, как они на пистолеты и автоматы глаза выпучили!
— Иисусе Христе! — вскрикнула Добричка и вскочила из-за стола.
Лавочник, у которого с перепугу подбородок отвис, долго не мог вымолвить ни слова. Потом, чтобы не выглядеть совсем уж болваном, спросил:
— Не меня ли вы ищете, паны?
Лищак ответил:
— И вас, и эту вот соседку. Мы уже несколько дней вас ищем, и искали там, где сейчас каждого порядочного человека найти можно, там, где не покладая рук граждане работают от зари до зари, те, кого в армию не призвали, и даже такие, кто по старости или же по малолетству работать не обязаны. Да есть ли у вас хоть капля совести, чем вы оправдаетесь?
— Мне далеко, — залопотала было спекулянтка, — извините, мне так далеко…
Цут, чтобы сгладить впечатление от этой дурацкой отговорки, годной разве только для старой Побишки, сказал другое:
— Признаюсь, паны, в такие тяжкие времена каждый обязан внести свою лепту. Одни одно делают, другие — другое. Могу вас уверить, что нам, пани Добричке и мне, не улучить и минутки свободной, у нас по горло хлопот, чтобы снабжение не нарушалось…
Посмотрите на него! Вот это выкручивается!
Лищак очень рассердился и закричал:
— Пошли вы к черту с вашими шнурками для тапочек!.. Не лезьте с вашим укропом! Что за нахальство — воображать, будто мы тут помрем без вашей лавки. У мужиков хозяйственных, которые хлеб сеют и скот выращивают, или у Сламки, который поросят режет и колбасы набивает, больше заслуг в снабжении, чем у вас с вашими пуговками, а и те работают. Сами пришли и работают.
Парочка стояла как вкопанная. А Лищак, не дав им и дух перевести, добавил:
— Наплевать мне, зачем вы тут встретились — решать вопросы снабжения или целоваться, мне до этого дела нет. Но я вас, милые мои, насквозь вижу. И должен сказать, что нутро у вас черное-пречерное. Отпуская и взвешивая товары, вы всяких сплетен и лжи рассыплете больше, чем муки или пшена. Вы нас ненавидите, и мы это знаем. Но каждый рано или поздно ответит за свои поступки. Помните об этом.
Мы поняли, что Лищак кончил разговор и не намерен больше заниматься ни лавочником, ни Добричкой. Мы вышли из дому, и, хотя кругом был непроглядный мрак, нам было приятнее спотыкаться в потемках, чем смотреть на этих паразитов.
XI
Ах, если б можно было перескочить через последние дни восстания! Вычеркнуть из памяти, не знать, не помнить их! Сложить бы голову в ладони и спать, как спят корни, клубни, луковицы — с осени до новой весны!
До сих пор я рассказывал вам о событиях, которые ни вот на столечко не позволяли угадать то, что произошло потом. И не удивляйтесь, что нет у меня никакой охоты продолжать. Все, о чем вы теперь услышите, будет отмечено недобрым предчувствием — хотя самые мужественные из нас старались всеми силами рассеять их.
Да что уж — взял я на себя этот тяжкий крест, неси до конца! Конечно, попытаюсь поскорее пробежать самое страшное время, только, пожалуйста, не сочтите это трусостью. Это будет несправедливо. Думайте, что я не могу вспоминать неприятные вещи, что даже в воспоминаниях не хочу заново пережить ту боль, какую мы все тогда испытывали, думайте что угодно, только не объясняйте мою неохоту трусостью. Ей-богу, трусами мы не были даже тогда — вы еще узнаете.
Тем более нет у нас причин падать духом сейчас, когда мы знаем, что после крестных мук наступило торжество воскресения.
Как бы там ни было, нельзя ни вычеркнуть, ни проспать те печальные октябрьские дни, а потому слушайте, что я вам о них расскажу.
Я говорил уже, как работали на укреплениях женщины, как помогали даже Побишка, даже Мара Сигельчикова. Побишке-то, правда, дома и делать-то было нечего, а тут она даже подработала малость, а вот Мара, на которой лежало все хозяйство, — та показала настоящую самоотверженность. Ох, и дома нашла бы она работы по горло, только поворачивайся, — а не могла иначе. С тех пор как узнала она тот секрет, как узнала, что, кроме печки да поварешки, есть на свете и другие дела, которым отдавал дань ее Шимон, Мару будто подменили.