V. «Как мог при жизни…»

Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

Как мог при жизни Он сказать такое? А он сказал Такое о себе. Быть может, в час Блаженного покоя? А может быть, в застольной похвальбе? Уверенный в себе, Самодовольный, Усталый От читательских похвал? Нет! Эти строки С дерзостью крамольной, Как перед казнью узник, Он писал! В предчувствии Кровавой речки Черной, Печален и тревожно одинок: «Я памятник воздвиг себе             нерукотворный» — Так мог сказать И мученик И бог!

VI. «Нет, он не умер…»

Нет,        он не умер. Тот последний миг, Тот пульс            в прожилках Все еще не тает. Он умирает             на руках моих, Он умирает. Так было век назад, И так сейчас Конца и края нет ночи метельной. О, как он жив До бледности смертельной, Жив        до слезинки Из усталых глаз. Теснится            в стужу Дымная толпа, Глядит         с немой надеждой На ворота, И я стираю С пушкинского лба Своим платком Святые капли пота. Я хоронил            своих друзей                не раз. В быту     живой о мертвом              забывает. Но он не умер,            оттого сейчас Такая боль:              он жив.                Он умирает. Сижу я,          веки медленно смежив, Божественные строки повторяя!.. Да. Так он жив,              что, даже умирая, Он снова жив.              И будет вечно жив.

VII. «Устав от суеты мирской…»

Устав от суеты мирской, В благом молчанье одиноком, Мой Пушкин,              каждою строкой Я говорю с тобой, как с богом. И повторяю вновь и вновь: Твой пламень время не остудит. Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет! 1965–1977

Пушкинская слава

Едва     он умер,           тихо,              величаво, Как в тот же самый миг                 и навека Пришла       на Мойку          Пушкинская слава Пришла,       как на Сенатскую                   войска. Она       пришла к нему              в дыму метели В салопчике,          в душистых соболях, Пришла    в худой студенческой шинели, В тулупе, В чуйке, В стоптанных лаптях. Пришла, И на гранитном пьедестале Доныне, До сегодняшнего дня. Ее цветы живые Не увяли. Они,    как трепет Вечного огня. Пришла,       как гимн, Пришла,       как «Марсельеза», Пришла,       неправде             глянула в глаза — В слезах        любимой дочери                   Дантеса, Что,        как убийцу,              прокляла отца. 1978

«Когда встречаю я приезжего собрата…»

Когда встречаю я       приезжего собрата (К тому ж       он мне          не родственник,                   не друг), Я почему-то        жалко,           виновато Пред ним       как бы заискиваю                   вдруг. И так его судьба          меня тревожит, Как будто в том я       перед ним в долгу, Что от природы          все же я могу, А он       при всем желании                не может. Себя        ему           я в жертву приношу, Как будто с ним          мы связаны до гроба, С угодливой покорностью                       твержу: — Что делать, брат,            не классики мы оба! Но если            злая чья-то пятерня Коснется       моего предназначенья, В миг униженья               осенит меня Божественного дара                   ощущенье. В тот миг,       как будто заново рожден, Едва во мне обида зазвучала, Я радостно               и яростно силен Тем, что могу             всю жизнь                начать сначала! 1977