Итак, согласно Аристотелю, огонь есть элемент горячий и сухой, следовательно, это элемент, соединяющий вещи однородные и легко удерживающийся в своих границах и с трудом в чужих границах. Воздух — элемент теплый и влажный, следовательно, элемент,

1 De gen. et corrupt. Liv. 2, chap. 2, 3.

2 Ibid. Chap. 2.

соединяющий вещи однородные и нелегко удерживающийся в своих собственных границах, но в чужих границах. Вода — элемент холодный и влажный, следовательно, элемент, соединяющий вещи одной и различной природы и нелегко удерживающийся в своих собственных границах, но в границах посторонних. И наконец, земля холодна и суха, следовательно, это элемент, соединяющий вещи одной и различной природы, легко удерживающийся в своих границах и с трудом вмещающийся в границы чужие.

Вот, каковы элементы, по мнению Аристотеля или согласно даваемым им определениям их главных качеств. Элементы же, если верить ему, суть тела простые, из них состоят все остальные, и качества их суть также качества простые, из которых образуются все остальные качества, а следовательно, познание этих элементов и их качеств должно быть вполне ясным и отчетливым, так как из него должна быть выведена вся физика, т. е. познание всех чувственных тел, образованных из элементов.

Посмотрим, однако, в чем слабая сторона этих принципов. Во-первых, Аристотель не связывает отчетливой идеи со словом «качество»: неизвестно, понимает ли он под ним некоторое реальное бытие, отличное от материи, или только модификацию материи, иногда он берет его в одном смысле, иногда, по-видимому, в другом. Правда, в восьмой главе «Категорий» он дает следующее определение качеству: «качество это то, в силу чего вещи называются таковыми», но подобное определение совсем не то, что требуется. Во-вторых, все определения, которые Аристотель дает четырем первичным качествам: теплоте, холоду, влажности и сухости, — ложны или бесполезны. Вот аристотелевское определение теплоты: теплота это то, что соединяет вещи одной природы.

Во-первых, нам ясно, что это определение не раскрывает вполне природы теплоты, если бы мы даже и нашли верным, что теплота всегда соединяет однородные вещи.

Во-вторых, ложно, что теплота соединяет однородные вещи. Теплота вовсе не соединяет частицы воды, скорее, она рассеивает их на пар. Она вовсе не соединяет ни частиц вина, ни частиц какой-либо иной жидкости или какого-либо иного жидкого тела, ни даже частиц ртути. И обратно, она расплавляет и разделяет все тела твердые и жидкие одной или различной природы, и если найдется тело, частицы которого огонь не может разделить, то это происходит не оттого, что эти тела одной природы, а оттого, что они слишком велики и плотны и движение частиц огня не может увлечь их.

В-третьих, теплота, в сущности, не может ни собирать, ни разъединять частиц какого-либо тела ни одной, ни различной природы, ибо для того чтобы соединять, разъединять, рассеивать частицы какого-нибудь тела, надо двигать эти частицы, теплота же не может ничего двигать, по крайней мере, мы не видим с очевидностью, чтобы теплота могла двигать тела, если мы рассмотрим теплоту со всевозможным вниманием: мы все же не найдем, чтобы она могла сообщить телу движение, ибо она сама им не обладает. Правда, мы видим, что огонь двигает и разъединяет частицы тел, подвергающихся его воздействию, но вероятно, что это движение происходит отнюдь не вследствие его теплоты, ибо нельзя утверждать с очевидностью, что огонь обладает таковою. Скорее, это происходит вследствие воздействия его частиц, явно находящихся в постоянном движении. Очевидно, что частицы огня, ударяясь о какое-нибудь тело, должны сообщить этому телу часть своего движения, будет ли в огне теплота или ее не будет в нем. Если частицы этого тела не имеют большой плотности, то огонь должен рассеять их, если они велики и плотны, огонь будет только двигать их и заставит их скользить одна по другой, наконец, если частицы смешанные: одни тонкие, другие грубые, — огонь может вполне отделить только те частицы, которые он толкает с достаточною для того силою. Итак, огонь может только разделять, и если он соединяет, то случайно. Аристотель же утверждает совершенно обратное. «Свойство разделять, — говорит он, — которое некоторые приписывают огню, на самом деле есть свойство соединять вещи однородные, ибо только случайно огонь увлекает вещи различной природы».1

Если бы Аристотель начал с того, что различил бы ощущение теплоты от движения частиц, составляющих те тела, которые называются теплыми, а затем определил бы теплоту, как движение частиц, сказав, что теплота есть то, что движет и разделяет невидимые частицы, составляющие видимые тела, то он дал бы довольно пригодное объяснение теплоты. Однако и это определение не было бы вполне удовлетворительным, потому что оно не раскрывало бы в точности природы движений теплых тел.

Аристотель определяет холод, как то, что соединяет тела одной или различной природы. И это определение опять-таки никуда негодно, ибо ложно, чтобы холод соединял тела. Чтобы соединять тела, надо двигать их, но спросим рассудок, может ли холод двигать что-либо, и для нас станет очевидным, что это невозможно. В самом деле, под холодом мы понимаем или то, что мы ощущаем, когда нам холодно, или то, что причиняет ощущение холода, ясно, что ощущение холода не может двигать что-либо, ибо оно не может и толкать что-либо. Что же касается причины ощущения, то, рассуждая о вещах, мы не усомнимся в том, что ощущение холода причиняется покоем или прекращением движения. Итак, холод в телах будет лишь прекращением того рода движения, которое сопровождает теплоту, а следовательно, очевидно, что холод не разделяет так, как разделяет теплота. Значит, холод не соединяет вещей ни одной, ни различной природы, ибо то, что не может сообщить толчка, не может и соединять, словом, холод бездеятелен, а потому и не соединяет чего-либо.

1 De gen. et corrupt. Liv. 2, chap. 2.

Судя о вещах, согласно нашим чувствам, Аристотель соображает, что холод такое же положительное свойство, как теплота, потому что ощущения как тепла, так и холода реальны и положительны,

поэтому-то он и думает, что оба эти качества активны. В самом деле, если следовать впечатлениям чувств, то мы вправе думать, что холод — качество весьма активное, потому что холодная вода охлаждает и сразу заставляет расплавленные золото и свинец застывать и твердеть, когда мы выльем их из плавильника в воду, хотя теплота этих металлов была еще настолько велика, что она разделяла частицы тех тел, к которым прикасались.

Из всего сказанного нами о заблуждениях чувств в первой книге очевидно, что если в суждениях о свойствах чувственных тел мы будем опираться исключительно на чувства, мы лишим себя возможности открыть какую-либо достоверную и неоспоримую истину, которая могла бы служить принципом для прогрессирования в познании природы, ибо этим путем мы не можем даже открыть, какие вещи теплы и какие холодны.1 Так, если несколько человек дотронутся до тепловатой воды, одни найдут ее теплою, другие — холодною. Тот, кому тепло, найдет ее холодною, кому холодно, найдет теплою. Предположим, например, что рыбы также имеют ощущения, тогда они, по всей вероятности, находили бы воду теплою и в том случае, когда всем людям вода казалась бы холодною. То же следует сказать о воздухе, он кажется то холодным, то теплым, смотря по состоянию тела1 у тех, кто ощущает его. Аристотель утверждает, что воздух тепел, но мне не думается, что люди, живущие на севере, разделяли его мнение, ибо многие ученые, которые жили в климате не менее теплом, чем климат Греции, находили, что воздух холоден. Пока мы не будем связывать отчетливой идеи со словом «теплота», мы никогда не решим этого вопроса, бывшего в схоластике всегда вопросом важным.

Определения, которые Аристотель дает теплоте и холоду, не могут установить идей их. Например, воздух и даже вода, как бы она ни была тепла и горяча, соединяют частицы расплавленного свинца с частицами всякого другого металла. Воздух соединяет все жиры со смолою и всякими другими твердыми телами, и нужно быть крайним перипатетиком, чтобы выставлять на воздух мастику с целью отделить золу от смолы или выставлять на воздух какие-нибудь иные составные тела, чтобы разложить их на составные части. Итак, воздух вовсе не тепел, если держаться аристотелевского определения теплоты. Но воздух выделяет жидкости из тел, пропитанных ими, от него твердеет грязь, он сушит вывешенное белье, хотя Аристотель и приписывает ему влажность, следовательно, согласно его же определению, воздух тепел. Итак, посредством подобного определения мь| не можем уяснить, тепел ли воздух или холоден. Правда, можно утверждать, что по сравнению с грязью