Эти философы судят не только о чувственных свойствах по ощущениям, получаемым от них, они судят о самих вещах, основываясь на тех суждениях, которые составили о чувственных свойствах. Например, из того, что ощущения, получаемые от известных свойств, разнятся по существу, схоластические философы заключают о возникновении новых форм, вызывающих эти мнимые различия свойств. Хлебное зерно желто, твердо и т. д., мука бела, мягка и т. д., и отсюда философы заключают, основываясь на показаниях своих глаз и рук, что это тела различные по существу — мы предполагаем, что они не рассматривают, каким образом зерно превратилось в муку. Между тем мука не что иное, как то же зерно, но зерно обмолоченное и смолотое, точно так же и огонь не что иное, как дерево, но дерево, разделившееся на быстродвижущиеся частички, зола же — более грубые части дерева, не находящиеся в движении, стекло — та же зола, каждая частица которой отполировалась и округлилась вследствие трения, произведенного огнем, то же можно сказать и про другие превращения тел.
Итак, очевидно, что термины, обозначающие идеи чувственные, вполне бесполезны для точной постановки и ясного решения вопросов, т. е. для нахождения истины. И между тем нет таких вопросов, как бы они ни были запутаны, на решение которых Аристотель и большинство философов не претендовали бы в своих книгах, причем они вовсе не делают тех разъяснений, какие мы привели выше, ибо их термины не точны вследствие заблуждения и невежества их.
Если, например, людям, проведшим всю жизнь за чтением древних философов или врачей и вполне усвоившим их дух и мнения, задать вопрос: влажна ли вода, сух ли огонь, тепло ли вино, холодна ли кровь у рыб, будет ли вода преснее вина, будет ли золото совершеннее ртути, имеют ли растения и животные душу и тысячи подобных неопределенных вопросов, они, не думая, ответят на них, справляясь лишь с теми впечатлениями, которые эти предметы произвели на их чувства, или с тем, что оставило чтение в их памяти. Они не видят, что эти термины не точны, они найдут странным, если вы захотите определить их, и раздражаются, когда пробуют им показать, что они слишком спешат в своих заключениях и что их чувства обманывают их. Они не замедлят найти объяснение для этих вопросов, запутают самые очевидные вещи и не сочтут нужным сделать какие-либо разграничения в этих вопросах, хотя в них так необходимо устранить неточность.
Если принять во внимание, что большинство вопросов, поднимаемых философами и медиками, заключает подобные неточные термины, то станет несомненным, что эти ученые, не сумевшие определить терминов, не могли и сказать что-либо основательное в объемистых томах своих сочинений, и сказанного мною достаточно, чтобы опровергнуть почти все воззрения древних. Не то должно сказать про г-на Декарта, он превосходно сумел различить эти вещи и не решает вопросов посредством чувственных идей. Прочтите его и вы увидите, что главнейшие явления природы он объясняет ясным, очевидным и часто убедительным образом посредством одних отчетливых идей протяженности, фигуры и движения.
К другого рода неточным терминам, употребляемым философами, относятся все общие логические термины, ими легко объяснить все, что угодно, даже не имея о предмете объяснения никакого понятия. Всего больше пользовался ими Аристотель: ими переполнены все его книги, а некоторые касаются лишь логики. Все вопросы Аристотель решает прекрасными словами, вроде: «род», «вид», «акт», «сила», «природа», «форма», «способности», «свойства», «причина в себе» и «причина случайная». Его приверженцам трудно понять, что эти слова ничего не значат, что люди не станут ученее, утверждая понаслышке, что огонь плавит предметы, так как он обладает способностью расплавлять их, что такой-то человек плохо переваривает пищу, потому что у него слабый желудок или его способность пищеварительная плохо выполняет свою функцию.
Впрочем, когда люди прибегают для объяснения всех вещей только к этим терминам и к общим идеям, они обыкновенно не впадают в столь многочисленные заблуждения, как прибегая к терминам, вызывающим одни смутные идеи чувств. Схоластические философы не так подвержены заблуждению, как некоторые решительные врачи, говорящие докторальным тоном и строящие целые системы на основании нескольких опытов, причины которых им неизвестны, ибо схоластики употребляют выражения столь общие, что риск их невелик.
Огонь греет, сушит, делает тверже или мягче, потому что обладает свойством производить эти действия. Александрийский лист очищает в силу своего очистительного свойства, хлеб даже питает, если хотите, в силу своего питательного свойства. Эти положения не будут заблуждениями. Свойством называется то, что заставляет нас дать вещи известное имя, этого аристотелевского положения нельзя оспаривать, ибо подобное определение неоспоримо. Подобные выражения не будут ложными, но они не ложны лишь потому, что на самом деле ровно ничего не означают. Эти смутные и неопределенные идеи не вводят в заблуждение, но они и совершенно бесполезны для нахождения истины.
Положим, я знаю, что в огне есть субстанциальная форма, сопровождаемая многими свойствами, как-то: свойством воспламенять, расширять, плавить золото, серебро и все металлы, освещать, жечь, теперь предложите мне решить вопрос: может ли огонь высушить грязь и размягчить воск. Идеи субстанциальных форм и свойств производить теплоту, разрежение, превращать в жидкое состояние нисколько не помогут мне узнать, может ли огонь высушить грязь и размягчить воск, так как нет никакой связи между идеями твердости грязи или мягкости воска с идеями субстанциальной формы огня и свойствами его производить разрежение, разжижжение и т. п. То же следует сказать о всех общих идеях. Итак, они совершенно бесполезны для решения какого бы то ни было вопроса.
Но если мы знаем, что огонь есть не что иное, как дерево, частицы которого находятся в постоянном движении, и что только в силу этого движения он вызывает в нас ощущение теплоты, если мы знаем также, что мягкость грязи есть не что иное, как смешение земли с водою, тогда мы ясно видим, что теплота огня должна сделать грязь тверже, ибо ничего нет легче, как понять, что одно тело, находящееся в движении, может привести в движение другое, если встречает его на пути, ибо это идеи и не смутные и не общие, а отчетливые и частные. Если теплота, ощущаемая нами около огня, причиняется движением невидимых частиц дерева, прикасающихся к нашим рукам, то для нас ясно, что когда мы подвергнем грязь теплоте огня, частицы воды, бывшие в соединении с землею, более подвижны и скорее должны прийти в движение при столкновении с маленькими телами, исходящими от огня, чем грубые части земли, они отделятся от земли, и она станет сухою и твердою. С такою же точною очевидностью мы видим, что огонь не может сделать воск тверже, так как нам известно, что частицы, составляющие воск, ветвисты и приблизительно равного объема. Итак, частные идеи полезны при разысканиях истины, идеи же смутные и неопределенные не только совершенно бесполезны, но еще вводят незаметно в заблуждение.
Философы не довольствуются тем, что пользуются общими терминами и соответствующими им смутными идеями, они еще хотят, чтобы эти термины означали известные отдельные сущности. Они утверждают, что есть некоторая субстанция, отличная от материи и представляющая форму материи, и есть еще бесчисленное множество мелких сущностей, действительно различающихся и от материи, и от формы, количество последних они обыкновенно определяют по числу различных ощущений, которые получают от тел, и по числу различных действий, которые, как они думают, производят эти тела.
Между тем для всякого человека, способного к некоторому вниманию, очевидно, что все эти маленькие сущности, отличные, например, от огня, и содержащиеся, как предполагают схоластики, в огне, и производящие теплоту, свет, твердость, жидкость и т. д., суть лишь фикции воображения, возмущающегося против разума, ибо разум не имеет отдельной идеи, представляющей эти мелкие сущности. Если спросить философов, какого рода сущность представляет собою способность огня освещать, то они ответят не что иное, как: это та сущность, которая есть причина того, что огонь может производить свет. Итак, их идея об этой способности освещать не разнится от общей идеи о причине и смутной идеи о действии, наблюдаемом ими. Следовательно, они не имеют ясной идеи о том, что говорят, когда допускают эти отдельные сущности. Итак, они говорят то, чего не понимают и чего даже невозможно понять.