— Только не в доме, — посоветовал офицер. — Гитлеровцы никого не щадят, даже раненых.

Дядюшка Жори, отличавшийся недюжинной силой, осторожно поднял раненого и понес его к сараю, где у него хранилось сено. Раскопав сено, он положил туда солдата, знаками объяснил ему, что скоро вернется.

Не прошло и часа, как на хутор пришли гитлеровцы. Обыскав каждый дом, они оставили в хуторе около взвода солдат. Обыскали и дом дядюшки Жори.

— Рус есть? — спросил один из солдат и заглянул под кровать.

Тетушка испуганно уставилась на мужа, который покачал головой, а жене бросил:

— Да не трясись ты, ради бога! Все в порядке!

О том, что в сарае у Жори прячется раненый русский солдат, кроме самих хозяев дома знал еще дядюшка Кетелеш, но он умел хранить тайны и не сказал об этом даже своим ближайшим друзьям.

— Хуторок у нас маленький, — рассказывал мне Кетелеш. — Всего несколько дворов. Все мы гнули спину на помещика. Своей земли мы почти не имели. Терять нам было нечего, поэтому мы никуда и не уходили с хутора. Кому нечего терять, тому и бояться нечего.

— А когда вы узнали о русском раненом?

— Вечером того же дня.

— Какого именно?

— Сейчас скажу точно, вот только вспомню. — Старик на миг задумался. — А было это тринадцатого декабря. Все помню, как будто это вчера было… Советские товарищи очень нас жалели и решили дать бой фашистам не на хуторе, а немного левее, в стороне… Тихо-тихо стало у нас. Стрельба доносилась откуда-то издалека. Вечером зашел ко мне сам Жори и вызвал во двор.

«Спрятал я у себя в сарае одного русского, — сказал он. — В сене».

Я так и обомлел: на хуторе гитлеровцев полно, а тут тебе русский. Буркнул я Жори что-то непонятное.

«Не бойся, я сам о нем позабочусь. А тебе сказал только на тот случай, если вдруг со мной что произойдет… Нужно же кому-то знать о живом человеке… Раненый он, и ему помочь нужно».

Жори ушел, а я время от времени стал поглядывать в его двор (мы с ним соседями были). Видел не раз, как он с вилами на плече, как ни в чем не бывало, шел в сарай, а у самого все карманы оттопырены: еда там была для русского. В сарае он подолгу бывал, а когда выходил оттуда, то нес охапку сена для лошади, чтобы подозрения никакого не вызывать.

— А разве гитлеровцы сеновал не обыскивали? — поинтересовался я.

— Однажды они туда зашли, но Жори так укрыл раненого, что не нашли они русского… Да и не догадывались даже об этом. На следующий вечер Жори снова зашел ко мне.

«Послушай, Иштван, — сказал он мне. — У русского очень плохая рана… Не нравится она мне. Перевязал я его, но этого мало… Врача ему нужно».

«А где ты возьмешь врача? — удивился я. — В Берхиде, правда, есть доктор, но туда идти сколько придется, да и кто пойдет к тебе перевязывать русского, когда кругом фрицы?»

Мы немного помолчали.

«Долго он там оставаться не может, — ткнул Жори пальцем в сторону сарая. — С такой раной шутить нельзя. Ему лекарство нужно и чистые бинты. Моя старуха прокипятила чистую простыню, но это совсем не то, что нужно».

Пробормотав еще что-то, он ушел и не появлялся у меня целых два дня. Только на третий день я снова увидел его.

«Черт бы их побрал, этих немцев, что-то они не собираются уходить отсюда. Нужно что-то делать».

«Что же ты хочешь делать?» — спросил я.

«Отнести его нужно к русским, пока не поздно…»

«Это при фрицах-то?!»

«Ночью отнести, а ночью они и сами боятся… Ну и, конечно, смотреть нужно в оба».

Жори ушел, а я стал наблюдать, что он делать станет. А он взял вилы и пошел в сарай. Видимо, оттуда посматривал, когда дорога будет свободна. Вскоре в хутор приехала немецкая машина, но через несколько минут укатила по направлению к селу… Дверь сарая вдруг распахнулась, и в дверях показалась мощная фигура Жори, на спине которого как мешок лежал раненый. Иштван быстрым шагом направился к аллее и скоро скрылся из виду.

Встретился я с ним только утром следующего дня.

«Удалось?» — спросил я.

«Думаю, что да. Через линию немецкой обороны я его перенес и оставил на ничейной земле. До русских окопов рукой подать было… Русский сказал, что он теперь и сам доползет до своих».

Оказалось, что раненого подобрали русские разведчики, которые отнесли его на перевязочный пункт, где он и рассказал своим о том, как его укрывал у себя в сарае неизвестный венгерский крестьянин.

Спустя двадцать лет старший лейтенант Федяев решил разыскать человека, который в войну спас жизнь нашему бойцу.

Позже удалось установить, что того крестьянина звали Иштваном Жори…

И МЫ НЕ СОЛДАТАМИ РОДИЛИСЬ

Повестку из военкомата мне прислали как раз в то время, когда у нас в клубе демонстрировался советский фильм «Солдатами не рождаются».

«Пожалуй, это верно», — подумал я, прочтя на афише название фильма. Сказать, чтобы мне особенно хотелось идти в армию, я не мог, однако прекрасно понимал, что идти нужно. Идут же другие служить, но я, возможно, не протестовал бы, если бы меня по чьей-нибудь протекции не призвали. Хотя, откровенно говоря, я и не люблю протекций.

На заводе, где я работал до армии, иногда случалось, что мне, как бригадиру молодежной бригады, денег начисляли больше, чем другим членам бригады.

— Ну, вот и наш заработок стал расти, — сказал я ребятам однажды, получив больше денег.

— Это тебе прибавили, чтобы послушнее был! — пожав плечами, выпалил один из парней.

А я-то думал, что нам всем повысили расценки. Я тут же пошел к начальнику смены и спросил его, почему он так сделал.

— Ты бригадир, тебе и следует больше других получать!

— Если другим по-старому будете платить, тогда и мне ни на форинт больше не давайте! — решительно заявил я.

Моя настойчивость привела к тому, что всем членам бригады повысили расценки, условившись, что мы увеличим выпуск продукции на два процента.

И хотя я ненавидел протекцию, я все же не стал бы протестовать, если бы кто-нибудь помог мне избежать призыва.

Интересно, почему это так? Да потому, что я еще плохо знал самого себя. Настанет время, когда я буду еще ожесточеннее выступать против всякого отлынивания, намного ожесточеннее, чем до армии на заводе. Хотя там мы работали сдельно и, следовательно, дело упиралось в зарплату, а тут…

Словом, могу сказать, не стесняясь: я очень изменился. Да и не только я один. Кто знает, как у человека появляются симпатии к тому, от чего он раньше старался держаться в сторонке?

Как сейчас, помню первый вечер в казарме. В комнату вошел сержант и спросил, кто желает немного поработать (нужно было перенести стулья из одного помещения в другое). Из строя вышли только двое.

— Ну и подлизы! — прошипел им в спину кто-то из солдат.

Но таких теперь мало! В последнее время у нас в подразделении шел спор о том, почему до сих пор еще не все солдаты сознают, что любой номер артиллерийского расчета обязан действовать только на «отлично».

Расскажу об одном случае, который глубоко запал мне в душу…

Я его помню так, как будто это произошло вчера.

Мы находились на стрельбах. Цели тащил за собой на длинном тросе самолет. Подготовка к стрельбам прошла хорошо. Все действовали слаженно и точно. Солдаты надеялись, что если и эти стрельбы отстреляем на «отлично», то не миновать нашей батарее почетного звания «Отличная батарея». Однако на самих стрельбах все наши надежды были развеяны в пух и прах одним-единственным человеком. Им оказался наводчик орудия рядовой Хетени.

Когда я увидел, что наши снаряды рвутся на значительном расстоянии от цели, меня чуть было удар не хватил. Хотелось заорать от злости. Я даже не подошел к Хетени, боялся за себя: вдруг не сдержусь и скажу ему что-нибудь недозволенное. И хотя результатов стрельб нам еще не сообщили, я и без того знал, что цель ушла невредимой. И все из-за одного Хетени. Трудно было понять, как при столь благоприятных для нас условиях можно было не поразить цель.