[Хануман во дворце Раваны]

(Часть 10)

Небесное чудо увидела вдруг обезьяна: В кристаллах и перлах помост красоты несказанной. На ножках литых золотых и точеных из кости Роскошные ложа стояли на этом помосте. Меж ними, с владыкою звезд огнеблещущим схоже, Под пологом белым — одно златостланное ложе, В гирляндах ашоки цветущей оранжево-рдяных, Овеяно дымом курений душистых и пряных. Незримая челядь над ложем златым колыхала Из яковых белых пушистых хвостов опахала. Как туч грозовых воплощенье, прекрасен и страшен, На ложе, одет в серебро и серьгами украшен, Как облако в блеске зарниц, на коврах распростертый, Лежал Красноглазый [250], душистым сандалом натертый. На Ма́ндару-гору, где высятся чудные рощи, Во сне походил Сильнорукий, исполненный мощи, Для ракшасов мужеобразных — радетель всевластный, Для демониц мужелюбивых — кумир сладострастный. Весьма оробел Хануман перед Раваной спящим, Что, грозно дыша, уподобился змеям шипящим. Взобрался на лестницу вмиг, несмотря на геройство, Советник Сугривы-царя, ощутив беспокойство. Оттуда следил за властителем взор обезьяны, И тигром свирепым казался ей Равана пьяный, Слоном-яруном, что, устав от неистовства течки, Пахучей громадиной спать завалился у речки. Не руки узрел Хануман — Громовержца приметы! На толстых руках золотые блистали браслеты. [251] От острых клыков Айраваты виднелись увечья, Стрелой громовою разодраны были предплечья, И диском Хранителя Мира [252]изранены тоже, Но выпуклость мышц проступала красиво под кожей. Разодраны были предплечья стрелой громовою. Огромный кулак был округлостью схож с булавою, Округлостью схож с головою слоновьей кулак был. На ногте большого перста — благоденствия знак был. На царственном ложе, примяв златоткань, величаво Лежала тяжелая длань, словно змей пятиглавый. Сандалом ее умастили и, брызжа огнями, Искрились на пальцах несчетные перстни с камнями. Прекрасные женщины холили Раваны руки, Гандхарвам, титанам, богам причинявшие муки. Кровавым сандалом натертых, атласных от неги, Две грозных руки, две опасных змеи на ночлеге, Узрел Хануман. Исполинский владетель чертога Без с Ма́ндару-гору, а руки — два горных отрога. Дыханье правителя ракшасов пахло панна́гой, Душистою ма́дхавой [253], сладкими яствами, брагой, Но взор устрашало разверстого зева зиянье. С макушки свалился венец, изливая сиянье, — Венец огнезарный с каменьями и жемчугами. Алмазные серьги сверкали, свисая кругами. На грудь мускулистую Раваны, цвета сандала, Блистая, тяжелого жемчуга нить упадала. Сорочка сползла и рубцы оголила на теле. И, царственно-желтым покровом повит, на постели, Со свистом змеиным дыша, обнаженный по пояс, Лежал повелитель, во сне беспробудном покоясь. И слон, омываемый водами Ганги великой, На отмели спящий, сравнился бы с Ланки владыкой. Его озаряли златые светильни четыре, Как молнии — грозную тучу в темнеющей шири. В ногах у владыки, усталого от возлияний, Пленительных женщин увидел вожак обезьяний. И демонов женолюбивый единодержавец, Веселье прервав, почивал в окруженье красавиц. В объятьях властителя ракшасов спали плясуньи, Певицы, прекрасные, словно луна в полнолунье. В серьгах изумрудных, в душистых венках, плетеницах, В подвесках алмазных узрел Хануман лунолицых. И царский дворец показался ему небосводом, Что в ясную полночь блистает светил хороводом. Плясунья уснувшая, полное неги движенье Во сне сохраняя, раскинулась в изнеможенье. Древесная ви́на лежала бок о бок с красоткой, Похожей на солнечный лотос, плывущий за лодкой. Уснула с манку́кой [254]одна дивнорукая, словно Ребенка баюкая или лаская любовно. Свой бубен другая к прекрасным грудям прижимала, Как будто любовника в сладостном сне обнимала. Казалось танцовщица с блещущей золотом кожей Не с флейтой, а с милым своим возлежала на ложе. С похмелья уснувшая дева движеньем усталым Прильнула своим обольстительным станом к цимбалам. Другая спала, освеженная чашей хмельною, Красуясь, подобно цветущей гирлянде весною. Прикрывшую грудь, словно два златокованых кубка, Красавицу сон одолел — опьяненью уступка! Иной луноликой — прекрасные бедра подруги Во сне изголовьем служили, округлы, упруги. Уснув, музыкантши, — как будто пред ними любимый, — Сжимали в объятьях ада́мбары, флейты, динди́мы [255]. И, на удивленье пришельцу, глядящему в оба, Одно бесподобное ложе стояло особо. Красы небывалой и нежного телосложенья Царица на нем возлежала среди окруженья, Бесценным убором своим из камней самоцветных, Сверканьем огнистых алмазов и перлов несметных И собственным блеском сиянье чертога удвоив. Мандо́дари — звали владычицу здешних покоев. Была золотисто-смугла и притом белолица, И маленький круглый живот открывала царица. Сверх меры желанна была эта Ланки жилица! «Я Ситу нашел!» — про себя Хануман сильнорукий Помыслил — и ну обезьяньи выкидывать штуки. На столп влезал, с вершины к основанью Съезжал, визжал, несообразно званью, Свой хвост ловил, предавшись ликованью, Выказывал природу обезьянью. вернуться

250

Красноглазый— один из постоянных эпитетов Раваны; другой не менее распространенный эпитет — «Сильнорукий».

вернуться

251

Не руки узрел Хануман— Громовержца приметы! // На толстых руках золотые блистали браслеты. — В этом сравнении предполагается несколько рядов прямых и ассоциированных смыслов: темное тело Раваны уподобляется грозовой туче, а золотые браслеты на его руках — сверканию молний; с другой стороны, огромные руки Раваны сами по себе напоминают видом «ваджру», громовую стрелу Индры; наконец, возможен и намек на следы от «ваджры» Индры на руках Раваны.

вернуться

252

Хранитель Мира— бог Вишну, вооруженный диском (см. Словарь).

вернуться

253

Дыханье правителя ракшасов пахло паннагой, // Душистою мадхавой… — «Мадхава» («сладостная») в этом контексте может равновероятно предполагать и душистые цветы одного из видов мангового дерева, и особый хмельной напиток, изготовлявшийся из меда («мадху») или из плодов кадамбы.

вернуться

254

Манкука(«колеблемая») — струнный инструмент.

вернуться

255

Адамбара, диндима— разновидности барабанов.