[Хануман бродит по Ланке]

(Часть 6)

Владея искусством обличье менять и осанку, Храбрец быстроногий пустился осматривать Ланку. Как солнце, в очах заблистала стена крепостная, И чудный дворец обезьяна узрела лесная. Наполненный стражей свирепой, окопанный рвами Был Раваны двор, словно лес, охраняемый львами. Там золотом своды порталов окованы были, А входы литым серебром облицованы были. Красивые двери с резьбой и окраскою пестрой Ложились на белый дворец опояскою пестрой. Там были неистовые жеребцы, кобылицы, Слоны и погонщики, всадники и колесницы. Повозки, покрытые шкурами, — львиной, тигровой, — Обитые кованым золотом, костью слоновой. Как жар, самоцветные камни блистали в палате, Что местом совета избрали начальники ратей. Вблизи водоемов дремотных и струй водометных Немало встречалось диковинных птиц и животных. Не счесть было грозной военщины, стражи придверной, А женщины там отличались красой беспримерной. В покоях дворцовых звенели красавиц подвески И слышались волн океанских гремучие всплески. И пахло сандалом в жилище владыки чудовищ, Владетеля женщин прекрасных, несметных сокровищ, Чью крепость украсили символы царственной власти, Чьи воины — скопище львов, разевающих пасти. Здесь камни красивой огранки свой блеск излучали, Литавры, и раковины, и мриданги звучали. Курился алтарь во дворце в честь луны превращений. [245] Для подданных Раваны не было места священней. С пучиной звучащею сходный, дворец многошумный, — Дворец-океан увидал Хануман хитроумный! Покои сквозные, чья роспись — для взора услада, Затейливые паланкины — для тела отрада, Палаты для игр и забав, деревянные горки И домик любви, где дверные распахнуты створки, С бассейном, с павлиньими гнездами… Кама всеславный Едва ли под звездами создал когда-нибудь равный! В палатах блистали златые сиденья, сосуды И были камней драгоценных насыпаны груды: Сапфиры с алмазами, яхонты да изумруды. Как солнечный лик, лучезарным повит ореолом, Дом Раваны мог бы сравниться с Куберы престолом. Вверху на шестах позолоченных реяли флаги. Бесценные кубки, полны опьяняющей влаги, Сверкали в покоях, когда обезьян предводитель Незримо проник в златозарную эту обитель, Где чудно звенели в ночи пояса и браслеты На женах и девах, сияющих, как самоцветы.

Сын ветра залюбовался летающей колесницей, отнятой повелителем ракшасов у своего брата Куберы.

[Летающая колесница]

(Часть 7)

У Пу́шпаки [246], волшебной колесницы, Переливали жарким блеском спицы. Великолепные дворцы столицы Не доставали до ее ступицы! А кузов был в узорах шишковатых — Коралловых, смарагдовых пернатых, Конях ретивых, на дыбы подъятых, И пестрых кольцах змей замысловатых. Сверкая опереньем, дивнолицы, Игриво крылья распускали птицы И снова собирали. Так искрится Стрела, что Камы пущена десницей! Слоны шагали к Лакшми по стремнине, И, с лотосами «падма» [247], посредине Сидела дивнорукая богиня. Такой красы не видели доныне! И обошла с восторгом обезьяна, Как дивный холм с пещерою пространной, Как дерево с листвой благоуханной, Громаду колесницы осиянной.

[Летающая колесница]

(Часть 8)

Дивился Хануман летучей колеснице И Вишвака́рмана божественной деснице. Он сотворил ее, летающую плавно, Украсил жемчугом и сам промолвил: «Славно!» Свидетельством его старанья и успеха На солнечном пути блистала эта веха. И не было во всей громаде колесницы Ни пяди, сделанной с прохладцей, ни частицы, Куда не вложено усердья, разуменья, Где драгоценные не светятся каменья. Подобной красоты ни в царственном чертоге Не видели, ни там, где обитают боги!

[Женщины Раваны]

(Часть 9)

Полйо́джаны вширь, а в длину равен йоджане целой, Предстал Хануману дворец ослепительно белый. Сверкали ступени златые у каждой террасы, Оконницы из хрусталя и другие украсы. Площадки висячие золотом были одеты, И в нем переливно отсвечивали самоцветы. Блестели в дворцовом полу жемчуга и кораллы, Сверкали смарагды зеленые, алые лалы. И красный сандал, золотым отливающий глянцем, Дворец наполнял восходящего солнца багрянцем. На Пу́шпаку влез Хануман и, повиснув на лапах, Услышал еды и питья соблазнительный запах. Манящее благоуханье сгустилось чудесно, Как будто бы в нем божество воплотилось телесно. И не было для Ханумана родней аромата, Чей зов уподобился голосу кровного брата: «Пойдем, я тебе помогу разыскать супостата!» Советник Сугривы последовал этим призывам И вдруг очутился в покое, на редкость красивом. С прекрасной наложницей Раваны мог бы, пожалуй, Мудрец обезьяний сравнить златостолпную залу. Сверкали в хрустальных полах дорогие вкраплепья, Резная слоновая кость, жемчуга и каменья. С оглавьями крылообразными были колонны. Казалось, парил в поднебесье дворец окрыленный. Четвероугольный, подобно земному пространству, Ковер драгоценный величья прибавил убранству. Пернатыми певчими, благоуханьем сандала Был полон дворец и его златостолпная зала. Какой белизной лебединой сияла обитель, Где жил пожирателей мяса единый властитель! Дымились курильницы, пахли гирлянды, враждебный Чертог был под стать Камадхе́ну — корове волшебной, Способной сердца веселить, разрумянивать лица, Как будто она исполненьем желаний доится! И чувствам пяти был отрадой дворец исполинский. Он их услаждал, убаюкивал их матерински! «У Индры я, что ли, в обители златосиянной, Иль в райском селенье? — подумала вслух обезьяна. — Открылась ли мне запредельного мира нирвана?» Златые светильники на драгоценном помосте Склонились в раздумье, под стать проигравшимся в кости. «Соблещет величие Раваны этим горящим Светильникам и украшеньям обильно блестящим!» — Сказал Хануман и приблизился к женщинам спящим. Их множество было, с небесными девами схожих. В роскошных одеждах они возлежали на ложах. Полночи для них протекло в неуемном веселье, Покуда красавиц врасплох не застигло похмелье. Запястья, браслеты ножные на сборище сонном Затихли и слух не тревожили сладостным звоном. Так озеро, полное лотосов, дремлет в молчанье, Пчела не жужжит, лебединое смолкло ячанье. На лица, как лотосы, благоуханные, некий Покой опустился, смежая прекрасные веки. Раскрыть лепестки и светило встречать в небосводе, А ночью сомкнуться — у лотосов нежных в природе! Сын ветра воскликнул: «О дивные лотосы-лица! К вам пчелы стремятся прильнуть и нектаром упиться. Как осенью — небо, где светятся звезд мириады, Престольная зала сверкает и радует взгляды. Вы — сонмы светил перед ликом властителя грозным. Он — месяц-владыка в своем окружении звездном». И впрямь ослепительны эти избранницы были. Как с неба упавшие звезды-изгнанницы были! Уснувшие девы, прекрасные ликом и станом, Раскинулись, будто опоены сонным дурманом. Разбросаны были венки, дорогое убранство, И кудри свалялись, и ти́лаки [248]стерлись от пьянства. Одни растеряли ножные браслеты с похмелья, С других соскользнули жемчужные их ожерелья. Поводья отпущенные кобылиц распряженных, — Висят поясные завязки у дев обнаженных. Они — как лианы, измятые стадом слоновьим. Венки и подвески разбросаны по изголовьям. Округлы и схожи своей белизной с лебедями, У многих красавиц жемчужины спят меж грудями. Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья — Из темно-зеленых заморских каменьев изделья. На девах нагрудные цепи красивым узором Сверкают под стать чакравакам — гусям златоперым. Красавицы напоминают речное теченье, Где радужных птиц переливно блестит оперенье. А тьмы колокольчиков на поясном их уборе — Как золото лотосов мелких на водном просторе. И легче в реке избежать крокодиловой пасти, Чем власти прельстительниц этих и женственной страсти. Цветистых шелков переливчатое колыханье И трепет серег вызывало уснувших дыханье. Раскинув прекрасные руки в браслетах, иные С себя дорогую одежду срывали, хмельные. Одна у другой возлежали на бедрах, на лонах, На ягодицах, на руках и грудях обнаженных. Руками сплетаясь, к вину одержимы пристрастьем, Во сне тонкостанные льнули друг к дружке с участьем. И, собранные воедино своим властелином, Казались гирляндой, облепленной роем пчелиным, — Душистою ветвью, лиан ароматных сплетеньем, Что в месяце «ма́дхава» [249]пчел охмелили цветеньем. И Раваны жены, объятые сонным покоем, Казались таким опьяненным, склубившимся роем. Тела молодые, уборы, цветы, украшенья — Где — чье? — различить невозможно в подобном смешенье! вернуться

245

Курился алтарь во дворце в честь луны превращений. — То есть дворец Раваны воспринимался также и как храм, где совершались положенные обряды и жертвоприношения по случаю смены фаз луны.

вернуться

246

Пушпака(«цветочная») — волшебная колесница, летающая по воздуху. Такими колесницами обладали только боги, и, в частности, Пушпака принадлежала богу богатств Кубере, но была похищена у него Раваной, который перенес ее на Ланку и тщательно охранял. После победы над Раваной Рама полетел на ней в Айодхью.

вернуться

247

Падма— белый дневной лотос, закрывающийся с наступлением ночи («нелумбием специозум»).

вернуться

248

Тилака— буквально значит: «зернышко сезама»; так называется искусственная родинка, по форме напоминающая зерно сезама, наносимая на лоб киноварью или порошком сандала. Имеет чисто декоративное значение (а отнюдь не свидетельствует о кастовой принадлежности, как принято думать на Западе), но в некоторых случаях может также указывать и на вероисповедание ее обладательницы: на ее принадлежность к тому или иному направлению шиваизма или вишнуизма.

вернуться

249

Мадхава(другое название — «вайшакха») — второй месяц весны по лунному календарю (соответствует апрелю — маю).