Отдашь, отдашь ли, горец Йово? [547]

«Отдашь, отдашь ли, горец Йово, Красотку Яну в турецкую веру?» «Эй, воевода, голову дам вам, Яну не дам в турецкую веру!» Руки по локоть ему отрубили, Снова о том же спрашивать стали: «Отдашь, отдашь ли, горец Йово, Красотку Яну в турецкую веру?» «Эй, воевода, голову дам вам, Яну не дам в турецкую веру!» Обе ноги ему отрубили, Снова о том же спрашивать стали: «Отдашь, отдашь ли, горец Йово, Красотку Яну в турецкую веру?» «Эй, воевода, голову дам вам, Яну не дам вам в турецкую веру!» Тогда Йово выдрали очи, Спрашивать больше его не стали. Схватили турки красотку Яну И посадили на вороного, Угнать решили полем-низиной, Полем-низиной в село к татарам. Яна Йовану тихо сказала: «Прощай, Йован мой, брат мой родимый!» «Будь же здорова, сестрица Яна! Нет глаз у Йово, чтобы взглянул он, Нет рук у Йово, чтоб мог обнять он, Нет ног у Йово, чтоб проводил он!»

Три вереницы невольников [548]

Пастух беседовал с лесом: «Лес ты мой, лес ты зеленый! Вчера ты, лес, был зеленый, А нынче ты, лес, весь высох. Пожары ль тебя спалили? Морозы ли остудили?» И лес пастуху ответил: «Пастух, молодой пастух мой! Пожары меня не палили, Морозы не застудили, Но тут вчера проходили Невольников вереницы. Как в первой-то веренице Всё молодые девчата. Только девчата заплачут — Лес наклоняет верхушки, Широкий путь подметает. Девчата плачут и стонут: «Боже мой, господи боже! Где наши холсты льняные? Ткали мы их — не доткали, Белили — не добелили. Кто наши холсты доткет нам? Кто их доткет и добелит? Кто их узорами вышьет? Кто обошьет бахромою?» Как во второй веренице Всё молодые молодки. Только молодки заплачут — В лесу опадают листья. Молодки плачут и стонут: «Боже мой, господи боже! Где ж наши малые детки?.. Встанут, а матери нету. Заплачут они да спросят: «Где мама? Доит корову?» Доила б мама корову, Телята бы не мычали. «Где мама? По воду ходит?» Ходила б по воду мама, Тогда бы ведра бренчали.» Как в третьей-то веренице Всё молодые юнаки. Только юнаки заплачут — Ветки в лесу засыхают. Юнаки плачут и стонут: «Боже мой, господи боже! Где ж они, буйволы наши? Впряжены — нераспряжены. Кто же теперь распряжет их? Где наши черные пашни? Пахали — не допахали. Кто же теперь их допашет? Где ж она, наша пшеница? Сеяли — не успели. Кто же пшеницу досеет?»»

Рабыня и Стара-Планина [549]

Гнал по дороге рабыню турок, Гнал ее лютый в лютую стужу, Бил по лицу и кричал ей злобно: «Брось ты мальчишку, брось на дороге!» Пленница турку так отвечала: «Турок ты, турок, злодей поганый, Как же мне бросить дитя родное? Я, молодая, сноха попова, Сноха попова, жена дьякова. Я не рожала девять годочков, А как десята весна настала, Знахари вышли кричать по селам: «Травки недужным! Травки бездетным!» Все им давали свои мониста, Все покупали травки от хвори, Я ж отдала им свои запястья, Купила травку — хотела сына. И родила я себе сыночка». Уселся турок — поесть надумал; Рабыня ж встала, взяла младенца, Пошла с ним в горы, в горы родные, Сплела там люльку из трав высоких Да привязала к двум стройным елям. Как уложила в нее младенца, Стала качать его да баюкать, Песню запела и зарыдала: «Баюшки-баю, милый сыночек, Вот твоя мама — Стара-Планина, А эти елки — милые сестры. Пусть ветер горный тебя качает, Пусть дождик теплый тебя купает!» И вдруг с вершины голос раздался: «Иди, младая пленница, с богом! О сыне малом ты не тревожься — Матерью буду малому сыну, А те две ели — сестрами станут, И будет дождик купать младенца, И будет ветер его баюкать, И будет серна кормить и холить!» Увел младую пленницу турок… Стара-Планина! Старая матерь!

Турок и рабыня [550]

Турок рабыню по лесу гонит, Турок рабыне молвит негромко: «Эй, полонянка, ты, голодранка, Ноги босые, брюхо пустое, Брось, говорю я, малого сына, Брось, говорю я, пока не поздно!» Рабыня турку молвит негромко: «Как же я брошу милое чадо! Долгие годы была бездетна, Долгие годы хотела сына, Минуло десять — родился мальчик, Родился мальчик, сын мой Иванчо! Я под ракитой вешала зыбку, Там оставляла сына Иванчо, Там оставляла и наставляла: «Люлюшки-люли, сынок Иванчо, Дождик прольется — тебя умоет, Придет волчица — тебя накормит, Повеет ветер — навеет дрему! Расти скорее, Иванчо милый, Чтоб из неволи вызволить царство, Освободить нас от лютых турок!»» Турок чернеет от злобы лютой, Надвое рубит мать и младенца. вернуться

547

Переведено по тексту сб. БНТ, т. 3, с. 331. Искусная литературная обработка болгарского поэта П. П. Славейкова, сделанная по тексту, записанному в районе г. Сера (Серрес) в Эгейской Македонии (ср. БНТ, т. 3, с. 329–330).

вернуться

548

Переведено по тексту сб. БНТ, т. 3, с. 213–214. Записано в районе г. Хаскова (юго-восточная Болгария).

вернуться

549

Переведено по тексту сб.: Б. Ангелов, X. Вакарелски. Сенки из невиделица. София, 1936, с. 437–438. Место записи неизвестно. В переводе почему-то опущена идеализированная концовка: «Росло дитя и повыросло, // В три месяца — как трехлетний, // В шесть месяцев — как шестилетний, // В девять месяцев — как девятилетний, // И стал он красивым молодцем. // Дала ему воск Стара-Планина, // Чтоб продавал и кормился».

вернуться

550

Переведено по тексту сб. БНТ, т. 3, с. 220. Записано среди болгар-переселенцев с. Преслава Бердянского уезда Таврической губернии. Сюжет: «Мать оставляет дитя на попечение природы» — известен и восточным славянам, и словакам. Он явно возник раньше турецкого нашествия и на южнославянской почве стал распространенным типическим местом.