Свирель поет голосом Яни [505]

Яню матушка в шутку укоряла: «Чадо Яня, не дери одежу, Как дерут ее твои подружки». Оттого обидно стало Яне, Все ходила, господа молила: «Сотвори меня, господи, березой, Тело белое — стволом березы, Белы ручки — ветками березы, Черны очи — речными струями, Косы русые — светлой левадой». Что молила — то и намолила, Сотворил ее господь березой, Тело белое — стволом березы, Белы ручки — ветками березы, Черны очи — речными струями, Косы русые — светлой левадой. Говорила матушкина Яня: «Солнце жаркое, приветствуй братьев, Пусть не рубят белую березу — Перерубят белое тело. Солнце жаркое, приветствуй братьев, Пусть не рубят березовые ветки — Руки белые они отрубят, Пусть не пьют студеную водицу — Не то выпьют черные очи. Солнце жаркое, приветствуй братьев, Пусть не косят светлую леваду — Не то скосят русые косы». Мимо той березы шла дорожка, Шел дорожкою пастух овечий, И отсек он у березы ветку, Из нее свирель себе он сделал, Услыхала ее матушка Яни, Услыхала и говорила: «Что за чудная свирель, мой боже! Словно это нашей Яни голос!»

Лоза и плющ [506]

Любилися, любилися Двое юных, двое глупых, И никто про то не ведал, Только ведали, эх, знали В зеленом лесу — листочки, Во поле — густые травы, На море — песок сыпучий. Но откуда-то узнала Девушкина мать про это, Девушку она зарыла Под горой, пониже церкви, Посадила на могиле Виноградную лозу. И откуда-то проведал Молодца отец про это, Молодца зарыл он в землю На горе, повыше церкви, Посадил он на могиле Плющ зеленый лебединый. Вился плющ и подымался, Доверху увил он церковь, С молодой лозой обнялся. Но откуда-то узнала Девушкина мать про это, И лозу она срубила. И откуда-то проведал Молодца отец про это, И срубил он плющ зеленый. Потекли тогда у церкви Две реки, реки кровавых. Собралися, собралися Книжники, попы с округи, Всё читали, всё гадали, Что за диво приключилось, Что за две реки кровавых, Чья в тех реках кровь струится? А была то кровь влюбленных. Тот, кто им судил разлуку, Эх, грехов он не замолит Ни до гроба, ни в могиле. Двое юных, двое глупых От любви своей погибли, Ведь любовь — плохое дело!

Омер и Мейрима [507]

По соседству двое подрастали, Годовалыми они сдружились, Мальчик Омер, девочка Мейрима. Было время Омеру жениться, А Мейриме собираться замуж, Но сказала сыну мать родная: «Ах, мой Омер, матери кормилец! Отыскала я тебе невесту, Словно злато, Атлагича Фата». Юный Омер матери ответил: «Не хочу к ней свататься, родная, Верность слову не хочу нарушить». Отвечает мать ему на это: «О мой Омер, матери кормилец, О мой Омер, голубь белокрылый, О мой Омер, есть тебе невеста — Словно злато, Атлагича Фата. Птицей в клетке выросла девица, Знать не знает, как растет пшеница, Знать не знает, где деревьев корни, Знать не знает, в чем мужская сила». Юный Омер матери ответил: «Не хочу я, матушка, жениться! Крепкой клятвой я Мейриме клялся, Будет верность слову крепче камня». И ушел он в горницу под крышу, Чтоб прекрасным сном себя утешить. Собрала мать всех нарядных сватов, Собрала их тысячу, не меньше, И пустилась с ними за невестой. Лишь Атлагича достигли дома, Тотчас же их Фата увидала И навстречу им из дома вышла, Жениховой матери сказала, С уваженьем ей целуя руку: «О, скажи мне, мудрая старушка, Что за полдень, коль не видно солнца, Что за полночь, коль не виден месяц, Что за сваты, коль не прибыл с ними Юный Омер, мой жених прекрасный?» А старуха отвечает Фате: «Золото Атлагича, послушай! Ты слыхала ль о лесах зеленых, О живущей в чащах горной виле, Что стреляет молодых красавцев? За родного сына я боялась, И его я дома задержала». От зари до самого полудня Там на славу сваты пировали, А потом отправились обратно, Взяли Фату Атлагича, злато. А подъехав к дому, у порога, Спешились вернувшиеся сваты, Лишь невеста на коне осталась. Говорит ей ласково старуха: «Слезь на землю, доченька родная». Отвечает золото-невеста: «Не сойду я, мать моя, ей-богу, Если Омер сам меня не примет И на землю черную не снимет». К Омеру старуха побежала, Будит сына своего родного: «Милый Омер, вниз сойди скорее И прими там на руки невесту». Юный Омер матери ответил: «Не хочу я, матушка, жениться! Крепкой клятвой я Мейриме клялся, Будет верность слову крепче камня». Сокрушенно сыну мать сказала: «Ах, мой Омер, матери кормилец, Если слушать мать свою не хочешь, Прокляну я молоко из груди!» Жалко стало Омеру старуху, На ноги он встал и вниз спустился, Золото он взял с седла руками, Нежно принял и поставил наземь. Полный ужин сваты получили, Повенчали жениха с невестой И свели их в горницу пустую. На подушках растянулась Фата, Омер в угол на сундук уселся, Сам снимает он с себя одежду, Сам на стену вешает оружье. Застонала Атлагича злато, Проклинает сватовство старухи: «Старая, пусть бог тебя накажет: С нелюбимым милое сдружила, Разлучила милое с любимым!» Отвечает юный парень Омер: «Ты послушай, золото-невеста! До рассвета помолчи, не дольше, Пусть напьются до упаду сваты, Пусть сестрицы водят хороводы! Дай чернила и кусок бумаги, Напишу я белое посланье». Написал он белое посланье, И сказал он золоту-невесте: «Завтра утром, чтоб остаться правой, Ты старухе дай мое посланье». Лишь наутро утро засияло, Новобрачных мать будить явилась, Постучала в дверь опочивальни. Плачет, кличет золото-невеста, Проклинает замыслы старухи, Но старуха удивленно молвит: «О мой Омер, матери кормилец, Что ты сделал? Быть тебе безродным!» Дверь открыла и остолбенела, Недвижимым видит тело сына. Люто воет в горести старуха, Проклинает золото-невесту. «Что ты с милым сыном натворила? Как сгубила? Быть тебе безродной!» Отвечает золото-невеста: «Проклинаешь ты меня напрасно! Он оставил белое посланье, Чтоб ты знала правоту невесты!» Мать читает белое посланье, Горько слезы льет она, читая. Ей посланье так проговорило: «Облачите в тонкую рубаху, Что Мейрима в знак любви дала мне! Повяжите шелковый платочек, Что Мейрима в знак любви связала! Положите на меня бессмертник, Украшала им меня Мейрима. Соберите парней неженатых, Соберите девок незамужних, Чтобы парни гроб несли к могиле, Чтобы девки громко причитали. Через город пронесите тело, Мимо дома белого Мейримы. Пусть целует мертвого Мейрима, Ведь любить ей не пришлось живого». А как мимо тело проносили, Вышивала девушка Мейрима, У окна открытого сидела. Вдруг две розы на нее упали, А иголка выпала из пяльцев. К ней меньшая подошла сестрица, Говорит ей девушка Мейрима: «Бог помилуй, милая сестрица! Дал бы бог нам, чтоб не стало худо. Мне на пяльцы две упали розы, А иголка выпала из пяльцев». Тихо отвечает ей сестрица: «Дорогая, пусть господь поможет, Чтобы вечно не было худого. Нынче ночью твой жених женился; Он другую любит, клятв не помнит». Застонала девушка Мейрима И хрустальную иглу сломала, Золотые нити свились в узел. Быстро встала на ноги Мейрима, Побежала, бедная, к воротам, Из ворот на улицу взглянула, Омера несут там на носилках. Мимо дома гроб несли неспешно, Попросила девушка Мейрима: «Ради бога, други молодые, Плакальщицы, юные девицы, Опустите мертвого на землю, Обниму его и поцелую, Ведь любить мне не пришлось живого!» Согласились парни молодые, Опустили мертвого на землю. Только трижды крикнула Мейрима И из тела душу отпустила. А пока ему могилу рыли, Гроб Мейриме тут же сколотили, Их в одной могиле схоронили, Руки им в земле соединили, Яблоко им положили в руки. Лишь немного времени минуло, Поднялся высоким дубом Омер, Тоненькою сосенкой — Мейрима. Сосенка обвила дуб высокий, Как бессмертник шелковая нитка. вернуться

505

Переведено по тексту сб. ХНП, кн. 5, № 62. Записано вблизи г. Славонски Брод в Славонии (северо-восточная Хорватия). Баллада сплавлена из общеславянских мотивов, известных как по песням, так и по сказкам.

вернуться

506

Переведено по тексту сб. БНТ, т. 4, с. 457–458. Записано в Северной Добрудже. Мотив о превращении гонимых влюбленных в растения известен всем славянам (ср. русскую балладу «Василий и Софья»).

вернуться

507

Сводный перевод по текстам сб.: Караджич, т. I, № 343–345. Боснийская версия баллады о гонимых влюбленных.

Сходный боснийский вариант, доставленный русским ученым В. И. Григоровичем из поездки по Балканам в 40-е годы XIX в., был переведен на русский язык поэтом Н. Ф. Щербиной и включен в хрестоматийный сборник «Пчела», вышедший в 1865 г. А шесть лет спустя собиратель А. Ф. Гильфердинг услышал на Кенозере (Архангельская обл.) «старинку» про Йову и Мару: певица уже не отличала это произведение от былин и баллад, перенятых от родителей. «Она в состоянии была пропеть всю сербскую поэму так же плавно и без запинки, как какую-нибудь родную былину, — писал А. Ф. Гильфердинг. — Она применяла сербский стих к нашему эпическому складу, протягивая его хореическое окончание, так что оно занимало темп дактиля, она преисправно произносила слова «тамбура», «горная вила», «родимая майка» и проч. Не показывают ли эти факты, что там, на Кенозере, воздух, так сказать, еще пропитан духом эпической поэзии, что эта поэзия там но только не вымирает, а даже еще ищет себе новых предметов?..»

Фольклорное бытование перевода Н. Ф. Щербины собиратели затем неоднократно отмечали в разных районах русского Севера: на Карельском и Терском берегах Белого моря, на Пинеге, снова на Кенозере. В 1957 г. автору этих строк вместе с Ю. А. Новиковым довелось попасть на Водлозеро (восточная Карелия), где девяностолетний старик, слепой и почти глухой, сам предложил сказку «про доброго молодца Ово и красную девушку Мару». Балладу либо пели, приспособив к напевам собственных эпических песен («стихов» или «старин», как на Севере называют в народе былины и баллады), либо рассказывали. Последняя запись была сделана сто лет спустя после выхода «Пчелы» в свет.