Горожане. Миниатюра из рукописи 'Закон о рудниках деспота Лазаревича' (XVI в.). Сербия.

Королевич Марко, Груя и Филипп Мадьярин [235]

Как затеял пир Филипп Мадьярин, Чтоб просватать деву Соколину, Семь десятков королей позвал он, Восемьдесят пригласил он банов, [236] Пригласил на трапезу по чести, Не был зван лишь Королевич Марко: Коль приедет Королевич Марко, Он приедет с Груей, малым сыном. Марко пьет вино неутомимо, Ну, а Груя много пьет ракии, От ракии он заводит ссоры, Как придут они на двор к Филиппу, Как приедут, вмиг затеют ссору, Королевский пир они расстроят. Есть у Марка милая сестрица, Молодая Лева-самодива, Прилетела Лева в дом Филиппа, Услыхала: восемьдесят банов, Семь десятков королей с Филиппом Пьют, едят и только молят бога, Чтоб про то не ведал буйный Марко. Записала Лева-самодива Сладкие слова гостей в застолье, Отослала Марку эти речи. Белое письмо слетело к Марку Да легло на правое колено, Ужинает Марко и читает. Увидал то Груя, подивился, Мягко Марку говорит дитятя: «Что же ты, мил батюшка, читаешь Белое письмо, а стынет ужин? Что же в нем написано такое?» Марко тихо Груе отвечает: «Ой же, Груя, милое дитятя, Коль спросил, скажу тебе по правде: Ведь устроил пир Филипп Мадьярин, Чтоб просватать деву Соколину, Семь десятков королей позвал он, Восемьдесят пригласил он банов, Не позвал лишь нас с тобою, сыне, Оттого что мы с тобой охальны, Только явимся на пир веселый, Вмиг расстроим царское застолье, Посрамим Мадьярина Филиппа. Как о том прослышала сестрица, Написала белое письмо мне». Груя тихо батюшке промолвил: «Что ж, давай незваными поедем!» И седлать коней они вскочили. Шарка верного седлает Марко, Груя же выводит Газибара. Сели в седла добрых два юнака, И промолвил Королевич Марко: «Ой же, Груя, малое дитятя, Что ж не взял фонарь ты золоченый? Мы б его на трапезу Филиппу Привезли, чтоб днем сиял и ночью!» Повернул коня тут малый Груя, Чтобы взять светильник золоченый, Но опять ему промолвил Марко: «Груя, лучше ты не возвращайся, Коль вернешься, нам пути не будет». Ровными дорогами помчались И подъехали к двору Филиппа, А самшит-ворота на запоре. Тут пришпорил Груя Газибара, Птицей взмыл с конем по-над стеною, Отворил Филипповы ворота, Чтобы въехал Королевич Марко. Гости, видя это, подивились, Но никто из них не потеснился, Не пошевельнулся дать им место. Марка с Груей встретил сам Мадьярин: «Марко-побратим, будь добрым гостем!» И хотел вести коней в конюшню, Но промолвил Королевич мягко: «Ой же, побратим Филипп Мадьярин, Ты не тронь коней моих горячих, Эти кони сами разомнутся, А скажи, где у тебя светильник, Чтоб горел на трапезе веселой, Чтобы тешил семь десятков славных Королей да восемьдесят банов?» Не смутился тем Филипп Мадьярин, И пошел он в новые покои, Нарядил он деву Соколину, Разубрал ее во чисто злато. На ее девичьи белы пальцы Перстни он надел перевитые, А в перстнях горели самоцветы, Дал ей чашу серебра литого И к гостям во двор невесту вывел, Чтоб служила королям и банам, Подносила им вино по чину. Марко за столом уселся с краю, Обнял Грую, малого дитятю, Посадил на правое колено. Принял Марко чашу Соколины, Красное вино до донца выпил, Чашу девушке вернул обратно. Тут черед и Груе был бы выпить, Поднесла и Груе Соколина, Поднесла наполненную чашу, Но не принял Груя этой чаши, А схватил он девушку за ручку, Стиснул белые девичьи пальцы, Разломал на белых пальцах перстни, Наземь покатились самоцветы. Груя их — хватать, в карманы прятать И увидел то Филипп Мадьярин: «Ой вы, гости, восемьдесят банов, Видите ль, с чего ведется ссора?» Посмотрели восемьдесят банов, Семь десятков королей взглянули, Отвечают восемьдесят банов: «Ой же, славный Королевич Марко, Разве тот юнак, кто деву мучит, Кто за правую хватает руку Да ломает на белых пальцах перстни? Ну-ка, Груя, коли впрямь юнак ты, Коль юнак да из юнаков первый, Три реки переплыви великих, Одолей и Саву и Мораву, Одолей Дунай наш тихий, белый, Поезжай-ка в Кара-Влашску землю, В царский сад валашский поезжай-ка, Там увидишь древо кефарично, [237] Древо светит, словно месяц ясный, Листья светят, словно ясны звезды, Золотых три яблока — повыше, Светят яблоки, что солнце в небе. Ты сорви три яблока с вершины, Привези в Филиппово застолье, Для закуски яблоки разрежем, Будем есть и запивать ракией, Ты ж получишь деву Соколину». Как услышал Груя эти речи, Отпустил он деву Соколину, Отпустил и на ноги вскочил он, Стал седлать поспешно Газибара. Увидал то Королевич Марко, Тихо сыну милому промолвил: «Ой же, Груя, малое дитятя, Ты бы здесь оставил Газибара, Больно норовист он, необъезжен, Да и ты лишь кой-чему обучен, — Как вам с ним осилить можно реки? А возьми-ка ты отцова Шарка, Он-то знает, где на реках броды, Лишь вчера он прискакал оттуда». Груя милого отца послушал, Газибара на дворе оставил, Шарка оседлал себе в дорогу. Мигом на коня вскочил дитятя И по ровным поскакал дорогам, Три реки великих переплыл он Да поехал в землю Кара-Влашску, В царские сады на Шарке въехал. Там увидел древо кефарично. Жалко Груе яблоки срывати, Он поближе к дереву подъехал, Ухватил его за середину, Раскачал и вырвал вместе с корнем, Вскинул на плечо, как будто палку. А ведь было древо самодивским, Выскочили из корней древесных, Выскочили аж три лами-сучки, Первая из них сказала Груе: «Ой же, Груя, малое дитятя, Ты оставь нам древо кефарично, Дам казну несчетную за древо». Тихо Груя чудищу промолвил: «Я и сам такой казной владею, Древо кефарично — подороже». А вторая ламя так сказала: «Ты оставь нам древо кефарично, Дам тебе бесценных я каменьев». Тихо Груя чудищу промолвил: «Ой же ты, вторая ламя-сучка, У меня каменьев тех — без счету, Древо кефарично — подороже». Третья ламя так тогда сказала: «Ты помедли, малое дитятя, Дам тебе я деву Соколину». Был же малый Груя неразумен, Больно девой завладеть спешил он, Доброго коня остановил он, Догнала его тут ламя-сучка, Проглотила Шарка ламя-сучка. Конь промолвил Груе по-албански: [238] «Ой же, Груя, Груя неразумный, Что глядишь, зачем дивишься чуду? Посрамили мы с тобою Марка! Сунь-ка руку в седельную сумку, Отыщи зубчатые в ней шпоры, На юнацкие надень их ноги Да разрежь меня по частым ребрам, Кожу накромсай мою на лапти, Чтоб пронять меня до белых легких, Чтоб заныло ретивое сердце, Чтоб я вспомнил годы молодые, Выскочил из пасти лами-сучки. С доброго коня ты спрыгни, Груя, Размахнися палицей тяжелой Да прибей всех трех проклятых чудищ, К конскому хвосту их привяжи ты!» Груя верного коня послушал, Сунул руку в седельную сумку, Отыскал зубчатые в ней шпоры, Привязал к ногам своим юнацким, Резал он коня по частым ребрам, Накромсал полосочек на лапти, Больно стало ретивому сердцу, Вспомнил Шарко годы молодые, Выскочил-таки из ламьей пасти! Ухнул Груя палицей тяжелой Да прибил всех трех проклятых чудищ, К конскому хвосту их привязал он, Древо вскинул на крутые плечи, Переплыл он три реки великих, А как въехал в ровную долину, Только пыль взметнулась на дорогах! Семь десятков королей пируют, Пьют, едят и восемьдесят банов, Пьют, над Марком, как один, смеются: «Разве веришь, Королевич Марко, Разве веришь, что приедет Груя, Золотых три яблока положит, Чтобы взять вам деву Соколину? Самодивское ведь это древо, Там в корнях сидят три лами-сучки, Съели сучки малого дитятю». Марко Королевич так ответил: «Ешьте, пейте, короли и баны, Пейте, ешьте, короли и баны, Груя, точно, малое дитятя, Но оно — от Маркового корня, Груя обязательно вернется, Золотых три яблока вам бросит, Увезем мы деву Соколину». Не успел ту речь закончить Марко, Груя малый ко двору подъехал. Говорит тогда Филипп Мадьярин: «Ты скажи-ка малому дитяти, Пусть во двор не тащит клятых сучек; На сносях сидят тут королевы, Как бы им не выкинуть детишек». [239] Марко сделал, как сказал Мадьярин, Встретил Грую, малого дитятю, И промолвил Королевич Марко: «Ой же, Груя, малое дитятя, Ты оставь-ка этих ламей-сучек, Привяжи снаружи их к воротам, Да внеси-ка древо кефарично, Посреди двора его посадишь». Семь десятков королей взглянули, Поглядели восемьдесят банов, Удивились, на ноги схватились, Добрые слова возговорили: «Знали мы про древо кефарично, Ведали, да только не видали, Дожили — и увидали древо, Достается дева Соколина, Достается малому дитяти, Пусть ее он любит на здоровье!» Тихо Груя тут промолвил слово: «Ой же ты, Филипп Мадьярин славный, Пусть взрастает древо кефарично, Пусть растет до будущего года. Если бог пошлет, родит мне дева, Спородит мне дева Соколина, Спородит мне доброго сыночка. Мы тогда приедем к деду в гости, К древу дивному привяжем люльку, Покачаем нашего сыночка, Сядем мы в тени под этим древом, Сядем мы с Мадьярином Филиппом, И подаст нам дева Соколина, И подаст вина нам и ракии». вернуться

235

Переведено по тексту сб. БНТ, т. 1, с. 271–278. Записано в Болгарии. Сказочный по происхождению и, по-видимому, общеславянский сюжет песни значительно старше тех эпических имен, которые в ней фигурируют. В песне представлена версия, сложенная в пору расцвета цикла о Марке Королевиче.

вернуться

236

Бан(венг.) — правитель крупной области.

вернуться

237

Древо кеферично— сказочное дерево. Значение эпитета неясно. Возможно, это искаженное «кипарисное» или «камфарное».

вернуться

238

Конь промолвил Груе по-албански. — Чтобы, по мнению певца, его не поняли лами, не знающие албанского языка.

вернуться

239

На сносях сидят тут королевы, // Как бы им не выкинуть детишек. — Королевы так испугаются при виде страшных чудовищ, что преждевременно разродятся. Этой немотивированной деталью песня перекликается с былиной «Илья Муромец и Соловей-разбойник», где от змеиного свиста и звериного крика Соловья

По всему еще по городу по Киеву Бережи (жеребы) кобылы жеребились, Поносны бабы разродились. («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», т. II. М., 1910, с. 167)