Гуругли. Таджикский народный эпос

О падишахе Райхан-арабе, рождении Гуругли и основании города Чамбул

Расскажем, как царствовал хитрый Райхан, Владыка богатством прославленных стран, Как он воздавал чародеям почет, Чтоб славой чудес возвеличить свой сан; Как другом его был колдун звездочет, Как верил тому колдуну падишах И как, по созвездьям гадая в ночах, Увидел волшебник туркменский народ, Который за степью безводной живет В густых, шелестящих всегда камышах. Владыку туркменов зовут Ахмедхан, Старейшин туркменов зовут: Юсуфхан, Еще Надирхан, Зухурхан, Заххархан, Еще Камальбек, Карахан, Каххархан, Жену Ахмедхана зовут Далля, Сестру Ахмедхана зовут Гуль-Ойим, — Ее красотой зацвела бы земля, Но скрыта от всех она братом своим. Служила она его женам всем, А жен Ахмедхана было семь, Они презирали ее красоту, Они обижали ее, сироту. Жила она в бедности, в тайных слезах. О ней падишаху сказал звездочет. О девичьем горе узнал падишах И молвил: "Не страшен мне этот народ, Который за степью безводной живет В густых, шелестящих всегда камышах. Пускай Ахмедхан мне сестру отдает. Послом к Ахмедхану ступай, звездочет". Посол, проскакав по пустыне верхом, К шатру Ахмедхана подходит пешком, Прикинувшись дряхлым, седым стариком, Измученным долгой дорогой, больным, И просит напиться, хозяев хваля. И молвит жена Ахмедхана Далля: "Воды ему дайте!" И вот Гуль-Ойим Наполненный ставит кувшин перед ним. А он, чародей, на большие листы Красавицы тайно наносит черты, Рисует лицо неземной красоты, Рисует он тонкий, невиданный стан И едет, блуждая в горячих степях, В столицу, где ждет его хитрый Райхан. Глядит на черты Гуль-Ойим падишах И молвит; "Отдаст мне сестру Ахмедхан, Иль племя его я повергну во прах!" Он шлет к нему семьдесят богатырей. Они прискакали и слезли с коней. Глядят: многочислен туркменский народ. Встречает их сам Ахмедхан у ворот, Коней легконогих в конюшню ведет И в мехмонхоне угощает гостей. И так Ахмедхан обратился к своим Незваным опасным могучим гостям: "Что, семьдесят воинов, надобно вам?" И те отвечали в пристойных речах: "К тебе нас как сватов прислал падишах. Отдай ему в жены сестру Гуль-Ойим". Сказал Ахмедхан: "Хорошо, отдадим". Но тайно туркменов созвал на совет, Спросил: "Что сказать падишаху в ответ? Он хочет сестру мою сделать женой И нам за отказ угрожает войной". Сказали туркмены: "Расстанься с сестрой! Мы бедный и миролюбивый народ, Пускай он сестру твою в жены берет. Отдай падишаху свою Гуль-Ойим, Тебе падишах благородный пришлет За деву прекрасную щедрый калым". Райхану ответ Ахмедхана готов; Он просит немало богатых даров — Он просит рабынь, он просит рабов, Он просит быков, он просит коров, Он просит отару овец с чабаном. Табунщика просит себе с табуном. Торопит он семьдесят богатырей Доставить письмо падишаху скорей. На все соглашается хитрый Райхан, Калым Ахмедхану везет караван. И вот у шатра разодрали козла, И буйно пирует толпа, весела. Старейшины входят один за другим В покой, где сестра Ахмедхана жила, И к свадьбе готовят они Гуль-Ойим. Пред свадьбой вымыли чисто ее, Намазали маслом душистым ее, Вечерней молитвы свершили обряд И в брачный ее облачили наряд. "Не плачь! — говорит Ахмедхан сестре. — Ты будешь ходить в парче, в серебре, Ты будешь весь век проводить в пирах, И будет супругом твоим падишах". Но плачет сестра: "Неужели мне Жених не найдется в родной стране? Он был бы мне мужем во тьме ночной, При солнечном свете — твоим слугой". * * * Дрожа перед братом суровым своим, В пустыню бежала тайком Гуль-Ойим. Хитер Ахмедхан, и в безлунную ночь Свою к падишаху отправил он дочь, Закрыв ей лицо покрывалом густым. Жила его дочь в падишахских дворцах, Скиталась сестра в нелюдимых степях, Не ела она ничего, не пила И с голоду в голой степи умерла. Погонщик верблюдов нашел ее прах, Привез к Ахмедхану и бросил в дверях. Заплакали жены, склонясь до земли. Тогда Ахмедхан с Юсуфханом пошли, На кладбище тайно ее отнесли, Зарыли ее, совершили обряд И дали погонщику новый халат. * * * Был конь у Райхана, коням господин, Подпрыгивал к небу на сорок аршин. И вот Ахмедхану Райхан подарил Могучего мать, — украшенье кобыл. Однажды табунщики шумной толпой Коней своих выгнали на водопой, И вдруг кобылица, резвясь на ветру, Ударив по холмику мощной ногой, Пробила копытом в могиле дыру. И видит: во мраке, глазами блестя, Руками по комьям земли колотя, Глядит из могилы живое дитя. "Наверно исчахла у матери грудь, — Сказала она и легла отдохнуть. — Могила темна, холодна, глубока, Пускай он попьет моего молока". С тех пор ежедневно кобыла тайком Кормила младенца своим молоком, И стала она, словно палка, тонка, И кожа на брюхе отвисла мешком. И вот к Ахмедхану табунщики в дом Вбежали и молвят, склонясь перед ним: "Худеет кобыла с той самой поры, Как ходит к могильной плите Гуль-Ойим, Твоей благородной несчастной сестры. Худеет кобыла, что делать нам с ней?" От срама и страха стал снега бледней Судьбой уличенный хитрец Ахмедхан И молвил: "Когда кобылица опять Придет на могилу сестры полежать, Пускай подползет к ней табунщик один И ловко накинет на шею аркан. Подпрыгнет она на двенадцать аршин, И станет известно, что скрыто под ней". На кладбище все побежали скорей, Подкрался к кобыле табунщик один, Вскочил, размахнулся, и легкий аркан Взлетел и понесся, в полете свистя. И сразу кобыла взвилась к небесам, В прыжке ее было двенадцать аршин. И видят они: человечье дитя Губами к ее присосалось сосцам. Ребенок сорвался, ребенок упал, Заплакал и снова в могиле пропал. Когда о ребенке узнал Ахмедхан, Коварный приказ был табунщикам дан: Взнуздать кобылицу покрепче уздой И не отпускать ее на водопой. Он думал: "Племянник непрошеный мой, Сестры моей мертвой таинственный плод, Во мраке могилы без пищи умрет". Но был недоволен приказом народ. Два храбрых джигита поднялись с зарей, Рассыпали возле могилы сластей, И вырыли яму, и спрятались в ней, Чтоб лучше следить за могилой. И вот Огромный голодный младенец ползет Наверх из могилы. Младенческий взор Впервые увидел и солнца восход, И птиц в поднебесье веселый полет, И желтых степей необъятный простор, И снег на вершинах сияющих гор. Он сласти заметил, их в руки берет И пухлыми пальцами тащит их в рот. Вскочили джигиты, рванулись вперед, Могилы засыпали сумрачный вход, Ребенка на руки схватили они, И в город его притащили они. Раскаяньем, страхом, тревогой объят, Сказал Ахмедхан, что он счастлив и рад, Сказал, что он праздник устроить готов: Джигитов созвал и созвал стариков, И вот уж в чугунных утробах котлов Для юных и старых готовится плов. Народу дитя он с крыльца показал И так, притворяясь счастливцем, сказал: "Туркмены, мы будем родными ему, Дадим же, туркмены, мы имя ему". Народ, обратись к старику одному, Просил его имя назвать. И мудрец, На камне у ханского сидя дворца, Раздумывал долго. Потом наконец Спросил: "Кто, скажите ребенка отец?" В ответ он услышал, что нету отца, Узнал, что взрастила могила его, Узнал, что вскормила кобыла его. "Тогда мы его назовем Гуругли", — Сказал он. И благодарила его Вся площадь, ему воздавая хвалы.