Лежу больной [1555] Все мы — жертвы летней жары, жертвы прохладной весны. Хворый, лежу у предгорья Хонг; дни мои сочтены. Старый, худой… Я утром росистым жалок в зеркале чистом. Сквозь бамбуковый полог в безлюдной ночи стоны мои слышны. Десять лет я болею, один как перст: ни друга со мной ни жены. Бальзамы, что сварены девять раз, для исцеленья нужны… О, если хотя бы над кровлей хибарки выплыл, ясный и яркий, Тьму разгоняющий светом своим, диск приветной луны! Город Взлетающего Дракона Река Ло — течет, гора Тан — стоит, хоть миновали года. На город Взлетающего Дракона гляжу, — голова седа. На месте княжеской пышной твердыни дорога проходит ныне; Новые стены взамен былых нашел я, вернувшись сюда. Сверстники прежние стали теперь — важные господа, Девушки давних времен счастливых нянчат младенцев крикливых… Ночью не сплю от щемящей боли, бодрствую поневоле. Светит луна, лишь флейта вдали нежно вздохнет иногда. В сумерках любуюсь рекой Тхань-Кюйет Мост миновал я — и вольный простор открылся издалека; Зубчатые, за уступом уступ, синеют горы слегка, Бредет дровосек под луной двурогой с вязанкой древней дорогой. В закатном огне, на приливной волне, качается челн рыбака, Едва видна в тумане река и пух молодого леска, Вдоль берегов, над кровлями хижин, дымок почти неподвижен, Но я напрасно ищу в отдаленье мое родное селенье,— Лишь дикие гуси пятнают, как точки, облачные шелка. * * * В старый колодец глядится луна; поверхность воды ровна. Пока никто не опустит бадью — пребудет ровной она. А если опустят — влага колодца только на миг всколыхнется… Сердце мое — словно старый колодец, в который глядится луна. Охота Люди в шапках высоких, в пышных шелках любят блеск суеты, А я оленят и ланей люблю; к чему мне чины и посты? Без всякой корысти по лесу кочуя, немного забыться хочу я. Зверька подстрелю и себе говорю: не так уж преступен ты!.. Мой пес примолк — за гребнем холма он скрылся, нырнул в кусты. Чу! Самец кабарги… на лужайке спит он, и мускусом воздух пропитан. У каждого в жизни своя отрада; чего же, в сущности, надо Тем, в колесницах, — важным чинам, поднявшим цветные зонты? Сижу и пью вино Пьяный, щуря беспечно глаза, сижу один у окна. Не сосчитать опавших цветов, мхом поросла стена. Если мы пить хмельного не станем, чем бытие помянем? Кто оросит наш могильный холм доброй чашей вина? Быстро, как иволга золотая, мелькнет, улетая, весна, Посеребрит нам поникшее темя неумолимое время; Без ежедневной попойки хорошей мы не справимся с ношей, Вздыбленной тучей нависнет жизнь, тяжко придавит она. Стенания истерзанной души [1556]

(Фрагменты из поэмы)

Пока до конца не иссякнут наши земные года, Талант и судьба везде и всегда дышат слепой обоюдной враждой. Седую пучину морскую тутовник сменял молодой, Но только горем, только бедой бремя жизни на плечи легло. На миг улыбалась удача, потом опять не везло. Синее небо ревниво и зло смотрит на свежесть розовых щек…

В праздничный день юный Выонг со своими сестрами, старшей — Кьеу и младшей — Ван, гуляя, замечают забытую могилу некогда знаменитой певицы Дам Тиен. Выонг рассказывает сестрам о ее несчастной судьбе; на глазах взволнованной Кьеу выступают слезы.

Смятеньем охвачена Кьеу: уйти ли? остаться ли ей? Но звук бубенцов, звончей и звончей, музыкой к ним долетел золотой. Ученый-конфуцианец ехал тропой некрутой,— К людям возле могилы простой плыл, качаясь в седле, налегке. Луна да ветер гуляли в его дорожном мешке, А белый конь — будто в свежем снежке — гордо играл под владыкой своим, Да несколько мальчиков следом едва поспевали за ним. Седок одеяньем сиял голубым и зеленоватым — как небо с травой; Стоявших у старой могилы с опущенной головой Тотчас увидел, — и с речью живой, с добрым приветом спешился он; Пестро обутые ноги ступили на каменный склон, А лес, будто всадником озарен, вспыхнул алмазно каждым листком… Выонг устремился навстречу, — с ученым был он знаком, А девушки, скрытые цветником, сквозь частые стебли глядели на них. Приехавший жил по соседству; блистаньем талантов своих Род Кимов украсил, — завидный жених! Вкруг имени Чонг рос почтительный шум: Земля, мол, дала ему знанья, а небо — сверкающий ум! Войдет — и пленяет свежестью дум, при выходе — благородством пленит, Лицом и одеждой прекрасен, к тому же богат, родовит!.. Но более скромен, чем знаменит. С Выонгом вместе учились они. Ким Чонгу соседство их было дороже близкой родни; Он знал, что рядом — только взгляни! — в святилище Бронзового Воробья Две девушки благоухают, себя от сторонних тая, И для него, как чужие края, был их расшитый шелками покой. Бедняга давно уж томился тайной сердечной тоской! Рад несказанно встрече такой, брата красавиц приветствовал он. Сестра, в которую всадник давно и страстно влюблен, Внезапно пред ним возникла, как сон, как розовый призрак в осенней листве… Как две орхидеи весенних, как розы прелестные две, Сестры стояли по пояс в траве, рядом стояли, но видел одну Юноша этот прекрасный, бывший у страсти в плену. А та, что собой дивила страну, кроткое сердце свое поняла, Сердце, где страсть притаилась и лишь пробужденья ждала. Но встреча продлиться никак не могла, влюбленным уже расстаться пора, Тоска пронзила обоих, мучительна и остра, И кажется, красок закатных игра прячет печаль уходящего дня. Девушка смотрит вдогонку тому, кто, вскочив на коня, Скрывается вновь, бубенцами звеня. Над светлым ручьем опустив свою сень, Прибрежная ива роняет вечернюю, длинную, тень. вернуться

1555

«Лежу больной»— Это стихотворение, как и все публикуемые здесь лирические стихи Нгуен Зу, написаны на ханване.

вернуться

1556

«Стенания истерзанной души»— Поэма, известная также под названием «Повесть о Кьеу», написанная по-вьетнамски, создана, вероятно, в первом десятилетии XIX века. Сюжет ее заимствован из романа китайского писателя XVI–XVII веков, носившего псевдоним Цинсинь Цайжэнь, «Повествование о Цзине, Юнь и Цяо», который, однако, забыт, и о нем даже в Китае вспоминают теперь лишь в связи с поэмой Нгуен Зу. Поэт воспринял и продолжил древнюю традицию вьетнамской пейзажной лирики, как бы сводя воедино поэзию несломленной, хотя безмерно униженной и исстрадавшейся человеческой души и поэзию идеальной природы, изображенной, по традиции, несколько отвлеченно. Любовь Кьеу и Ким Чонга — этот прекрасный мир, разрушается грубым вторжением жизни. Трагическая судьба Кьеу, в образе которой душевная чистота соседствует с телесной опороченностью, стала как бы художественным открытием для вьетнамской литературы тех лет. Хотя первопричиной несчастий героини Нгуен Зу представляется судьба в буддийском ее истолковании (карма), но на страницах поэмы немало верных социальных наблюдений, разоблачающих стяжательство, алчность и несправедливость. Не случайно защитником Кьеу автор делает вождя повстанцев Ты Хая, противостоящего всему укладу тогдашней жизни.