Нгуен Зу [1547]

Перевод Арк. Штейнберга

Все живое [1548] Пятнадцатый день седьмой луны [1549]. Осень плачет навзрыд. Сухие кости продрогли насквозь; на западе тускло горит мучительный, полный тоски, холодный, сизый закат… Вечерние ветры камыш серебрят, и мягко шуршит золотой листопад. Неясные тени меж тополей стелются в эти часы. Мерцают в кронах понурых груш тяжелые капли росы… Недаром людские сердца печалью безмерной полны. Владения солнца, увы, холодны, но что же сказать о мире луны? Под пологом ночи земля черна и темен беззвездный свод. Угрюмый сумрак закутал холмы и волны озерных вод… О, как все живое не пожалеть, примолкнувшее в тиши! Как страшен удел одинокой души на дальней чужбине, в пустынной глуши! Скитается душа-сирота в краю полночных теней, Где благовоньями не курят, не жгут светозарных огней. Богач гордится собой, но что же выгадал он? Какое различье меж тем, кто учен, и тем, кто премудрости вовсе лишен? В пятнадцатый день мы воздвигнем алтарь во славу Того, кто спасет, И окропим животворной водой, ниспосланной с горных высот. Всемилостив Будда! К нему, кто тысячи тысяч простил, Мольбу вознесем, чтоб от бед заслонил и душу на запад без мук отпустил! Хоть есть немало дерзостных душ, чья смелость не знает преград, Мечтающих горы на плечи взвалить, забрать все реки подряд. [1550] К чему же эта борьба за славу, за высшую власть? Князьям суждено неминуемо пасть,— никчемна их сила и жадная страсть! Мгновенно разверзнутся хляби небес и рухнет на головы кров. Вельможам не скрыться в людской толпе, и жребий владык суров. Возмездье стократ тяжелей для тех, кто богатству служил. Багряная кровь струится из жил, в истлевших костях — нет жизненных сил. Судьбою гонимые бобыли, изгнанники, упыри, Безглавая нечисть, в дождливой ночи вопящая до зари,— поймите: удача, беда — случайных событий игра. Когда ж подойдет избавленья пора к душе неприкаянной, чуждой добра?.. Иные блаженствуют в царстве мечты, за пологом орхидей. Живут, как будто у феи Луны, — немало таких людей. Но реки и горы порой взрывают мнимый покой, И мечутся жалкие души с тоской листвою сухой — листвою людской… Вознесся к тучам высокий дворец, поют под мостами ручьи, Но ваза разбита и сломан браслет, и эти хоромы — ничьи! Здесь были веселье и блеск, чего же больше желать? Покойный хозяин любил пировать, но некому кости его подобрать. Печально существовать без огней, без благовонных свечей. В недоуменье густой родомирт, в недоуменье ручей. Расслабились ноги давно, расслабились руки… А жаль! Но с каждой ночью все горше печаль, и прежняя сила вернется едва ль! А эти, в шапках высоких и в шелке пышных одежд!.. Пылает на кисточках красная тушь — источник беды и надежд. Вот-вот от книг мудрецов у них разорвется сума. Ночами о Чжоу лопочет им тьма, с рассветом по И они сходят с ума… [1551] Чванливы они, и злобою к ним полны людские сердца. Безвинно загубленных ими людей число растет без конца. За тысячу им золотых не откупиться, поверь! Давно заросла травою их дверь, и прахом пошло богатство теперь. Ни в прошлом, ни в будущем нет у них ни близких друзей, ни родни. Никто не подаст им чашки воды. Презренны и нищи они. Уныло бродит душа, — былое счастье прошло, Грехи придавили ее тяжело, мешает спасенью свершенное зло. А этот безумец, ведущий войну, — свирепому тигру под стать; Не сердце живое в груди у него — одна войсковая печать! Рождает он бури и гром, победой себя веселя; Под пеплом и пылью бесплодна земля, и трупы везде устилают поля. Но вот неудача: пронзила стрела, шальная пуля нашла. Растерзана плоть, проливается кровь, к душе подбирается мгла… У края каких же морей, в какой придорожной пыли За тысячи ли от родимой земли безвестную горстку костей погребли? И солнце сокрылось, и ветер кричит, и скорбно глядят небеса. На мир опускается траурный мрак, смолкают живых голоса… Родные сюда не придут сквозь джунгли, звериной тропой, Одни лишь осенние тучи толпой над павшим поплачут в печали скупой. А есть и такие, кто деньги копил, чтоб всюду прослыть богачом, Готов недоесть, недопить, недоспать, и жизнь ему — нипочем! Но не осталось друзей, ни даже родных — никого… Он денег хотел, он добился всего, и только наследников нет у него. Когда же покинул он солнечный свет, печаль и не глянула вслед. Богатство — облако: вот оно здесь, и вот его словно и нет! Текли к нему деньги рекой от многого множества дел, Когда же покинул он здешний предел — с собой даже донга [1552]взять не сумел! Соседи смотрели на тело его, но плакать они не могли. Бамбуковым лыком баньяновый гроб связали — поволокли. Лишь ветры тоскуют в полях и жалобно плачут навзрыд… Но кто ароматы ему воскурит, кто чашей с водою его одарит? Иные, к почестям устремясь, предавшись безумным мечтам, За славой отправились в город большой, остались пожизненно там, Но годы идут и идут… И где уж по дому взгрустнуть? Но трудно одною ученостью путь к богатству пробить и успехом блеснуть! Как холодно на постоялом дворе, где смерть он встретил свою! Зачем он покинул жену и детей в далеком, милом краю? Зарыли его кое-как, в земле уложив ничком… Кому был он дорог или знаком в чаду городском, кипенье людском? Здесь многие плачут у свежих могил, и только к нему не пришли. Томится и страждет унылая тень вдали от родимой земли. Скорбит на чужбине душа, тоскует и стонет она. Хотя бы свеча загорелась одна! Но нет… Лишь луна сквозь тучи видна. А этот в далеких и бурных морях куда-то бесстрашно плывет. И ветры, раздув облака-паруса, уносят скитальца вперед, но буря потопит ладью — и резвый окончится бег, И в чреве акулы такой человек подобье могилы отыщет навек. Бродячий торговец плетется едва сквозь холод, и ветер, и тьму. Бамбук коромысла за столько лет плечо намозолил ему, а небо висело над ним, то зноем, то ливнем глуша… По горным дорогам, к ночлегу спеша, поныне скитается эта душа. Иной, по несчастью, в набор угодил — и вот, зачислен в войска, Оставил дом, покинул семью, — нет выхода из полка. Тоскует и мается он; вот-вот попадет под арест,— И рис из бамбуковой трубки он ест вдали от привычных, насиженных мест. В лихую годину людей, словно сор, метет роковая метла. Вся разница — пуля ударит в упор, настигнет случайно стрела… Нечистая сила вопит, и горы встают на дыбы, И к черному небу несутся мольбы, и больно, что нет справедливой судьбы. Где счастье девичье, что прахом пошло, как продали дом с молотка, И юность увяла и умерла для жизни луны и цветка?.. [1553] Под старость нет ни семьи, ни дома в сельской тиши. Угрюмые джунгли — и те хороши для этой загубленной, жалкой души! Жила — и терпела мученья она; когда ж наконец умрет, То кашу из листьев баньяна опять за гранью могилы найдет. О женское сердце! За что тебя заточили в тюрьму? О женское счастье! Зачем, почему отравлено ты — не постигнуть уму! А этот всю жизнь под мостом ночевал и спал на холодной земле, Иссох от поста, подаянья просил, мечтал о еде и тепле. Нам жгучая жалость о нем теперь неумолчно твердит: Подачками жил он, забит и забыт, и возле проезжей дороги зарыт. А этот бедняк, ни за что ни про что попавший в застенок сырой! В циновку труп завернули его дождливой полночной порой… Никто не доставит семье последнюю скорбную весть,— Одна лишь надежда печальная есть, что в жизни другой обелят его честь! А сколько беспомощных малых сирот! Как маются горько они! В недоброе время, видать, родились, — остались на свете одни. И некому их приласкать и вытереть слезы с лица. «О-о!» Этот крик пронзает сердца… «О-о!» Ни матери нет, ни отца! А этот в горной реке утонул, монахами не отпет, Тот с пальмы свалился, словно орех, и шею сломал и хребет, а этот в колодец упал, когда оборвался канат, А тот огнем на пожаре объят, и вот — горит от макушки до пят… А этим — от яда коварной змеи погибель была суждена, А те угодили на волчьи клыки, на бивень могучий слона, а этот детей не взрастил — и держит пред Буддой ответ. Дурному отцу — прощения нет, он должен брести по лестнице лет. А этот, исхлестанный злобной судьбой, лазейке обманчивой рад, На мост в преисподнюю смело шагнул — и нет ему ходу назад… У всякого участь своя, несхожая с долей других,— Но где же души бездомные их? В каких они странах и в безднах каких? Чей дух заблудился в дремучих кустах, на диком, чужом берегу?.. Кто в горных ущельях, над быстрым ручьем, ютится в камнях и снегу? Кто бродит по зарослям трав, кто бродит в джунглях ночных По козьим тропинкам, на скалах крутых, в стенах городских, вдоль улиц пустых?.. Кто в доме прижился незримо для нас иль в пагоде Будды, в углу? Кто бродит по храму в полуночный час, кто скорчился там, на полу? Кто стонет, как ветер ночной, шагая сквозь бурелом, Кто в темных полях, то ползком, то бегом, без цели, без срока блуждает кругом. При жизни терпели они без конца страданья, гнетущие плоть, Мечтали наполнить впалый живот, и дрожь не могли побороть, и спали на стылой земле, укрывшись туманом ночным, И вот — проплывают, как облачный дым, над здешней тропой, к воплощеньям иным. Услышав крик петуха на заре, поспешно летят они прочь, А лишь отпылает кровавый закат — встречают новую ночь, несут они малых детей, бессильных ведут стариков… Поймите! Жребий ваш тоже таков — быть призрачным полчищем в смене веков!.. Молите же Будду, чтоб вас Он забрал в прекрасный, заоблачный край, Своим ореолом тьму разогнал, приблизил сияющий рай, чтоб мир на земле наступил, пришел с четырех сторон. Да смоет Он горе! Да вытравит Он всю ложь и неволю, все распри племен! Мы просим Его, кто свят, вездесущ, нас, бренных и грешных, спасти, Мы молим Его повернуть Колесо ко всем сторонам десяти. О Тиеу Зиен [1554]! Защити! Дорогу найти помоги! В безвыходной тьме, где не видно ни зги, направь своим знаменем наши шаги! Неустрашимый, великий, как мир, яви милосердье твое! Вот палочек стук в монастырских стенах — прозренье и забытье… И вот, все живое вокруг… Да кто же такие они, Мужчины и женщины? Им поясни, что скупо отмерены краткие дни. Ведь жизнь быстротечна, как время, как сон, и все в ней — слепая тщета, И сказано нам: десять тысяч вещей — лишь майя, ничто, пустота. Пусть Будду любой из людей несет в своем сердце сквозь тьму, Сквозь муку, и горе, и страх, и тюрьму — и станет нирвана наградой ему! Творящий добро — слово Будды несет. Пускай это чаша с водой Иль с рисовой кашей, которую ты принес угнетенным бедой. Ведь говорят неспроста: бесценному слитку равна Рубаха, что нищему в помощь дана. Да будет ступенькою к небу она! Вовеки блажен пришедший сюда, в себе побеждающий зло! Любое даяние — благо, пускай оно бесконечно мало, но станет огромным оно, коль примет его Божество. Мы молим: пусть Будда разделит его меж сирыми, не обойдя никого. И мы не горюем, что все — лишь прах, что жизнь — улетающий сон. Великий Будда заботлив и добр, могуч и всемилостив Он. Мы славим на этой земле Того, кто вовеки таков, Мы — племя бесчисленных учеников, шагающих ввысь по ступеням веков. вернуться

1547

Нгуен Зу(1765–1820) — величайший из вьетнамских поэтов, родился в чиновной семье с давними литературными традициями. Рано преуспев в науках, начал карьеру военачальника при последних государях Ле, когда феодальное государство переживало тяжелый кризис, а многочисленные крестьянские волнения вылились в мощное восстание тэйшонов. Нгуен Зу, участвовавший сначала в сопротивлении повстанцам и разбитый ими, попытался тайно покинуть двор и бежать к князю Нгуен Аню (будущему основателю династии Нгуен), обосновавшемуся на юге, но был схвачен и брошен в темницу. Выйдя из тюрьмы, жил как частное лицо; затем, после воцарения Нгуенов, по настойчивому их приглашению снова пошел на службу, ездил послом в Китай, был назначен вице-министром церемониала. Он не стремился к карьере, часто пытался уйти в отставку под предлогом нездоровья; умер в тогдашней столице Хюэ.

вернуться

1548

«Все живое»— Поэма выдержана в жанре буддийских ритуальных сочинений, напоминающих «видения» в средневековых европейских литературах. Повествуя о душах умерших, ждущих, согласно учению о карме, очередного перевоплощения, Нгуен Зу раскрывает бесчисленные драмы эпохи; рисует представителей различных сословий, осуждая движущие власть имущими алчность, себялюбие и жестокость. Произведение это, написанное по-вьетнамски, создано, очевидно, в последнее десятилетие жизни поэта.

вернуться

1549

Пятнадцатый день седьмой луны… — Согласно буддийскому учению, в этот день Будда прощает бесприютные души умерших.

вернуться

1550

Горы на плечи взвалить, забрать все реки подряд. — Здесь имеется в виду захват власти в государстве.

вернуться

1551

Ночами о Чжоу лопочет им тьма, // с рассветом по И они сходят с ума… — Чжоу, И — имена знаменитых государственных деятелей в Древнем Китае.

вернуться

1552

Донг— основная денежная единица во Вьетнаме.

вернуться

1553

Для жизни луны и цветка?.. — То есть для жизни, растраченной в беспутстве.

вернуться

1554

Тиеу Зиен— буддийское божество, ведавшее раздачей золота бесприютным душам.