ПОХОРОНЫ ЛЬВИЦЫ Супруга Льва скончалась. Все вдруг заволновалось, заметалось. К царю летят со всех сторон Слова любви и утешенья. Весь двор в слезах от огорченья. А царь — оповестить повелевает он О том, что похороны вскоре. В такой-то день и час быть всем, кто хочет, в сборе, Чтоб видеть мог и стар и мал Печальный церемониал. Кто хочет? А зачем скрывать такое горе, Когда сам царь ревет с зари и до зари, Да так, что эхо у него внутри. У львов ведь нет иного храма. И следом семо и овамо На всех наречиях придворные ревут. Под словом «двор» я мыслю некий люд Веселый, горестный, а впрочем, равнодушный Ко всем и ко всему, зато царю послушный, Любым готовый стать, каким монарх велит, А если трудно стать, так хоть бы делать вид, Свой цвет менять пред ним и обезьянить даже. Придворные точь-в-точь рессоры в экипаже! Но мы ушли от похорон. Не плакал лишь Олень. А мог ли плакать он? Нет, он был отомщен. Ведь вот какое дело: Его жена и сын — их эта львица съела. Так мог ли плакать он? И льстец один донес, Что слышал смех его, но не заметил слез. А гнев царя, еще и Льва к тому же, Как Соломон сказал, всего па свете хуже. Но ведь Олень читать-то не привык, И что ему до чьих-то слов и книг! И Лев ему рычит: «Презренный лесовик! Смеешься? Плачут все, а ты затеял вздорить! Не буду когти о тебя позорить. Эй, Волки, все сюда, за королеву месть! На тризне надлежит вам съесть Изменника!» Тогда Олень в испуге: «Но время слез прошло! Я плакать сам готов О вашей, государь, достойнейшей супруге. Но я видал ее на ложе из цветов, И я узнал царицу сразу. Я следую ее приказу». «Мой друг! — она рекла. — Настал мой смертный час. Боюсь, что призовут как плакальщика вас. К чему? Когда я там, в блаженных кущах рая, В Элизии живу, среди святых святая. Но царь поплачет пусть. В блаженной вышине Его слеза отрадна мне». Весть мигом разнеслась повсюду. Все в крик: апофеоз! Он был свидетель чуду! Олень помилован, представлен к орденам. Прельщайте лестью высших саном, Сном позабавьте их, платпте им обманом. Немилость высшего страшна лишь дуракам. Приманку проглотил — и другом станет вам. АФРОДИТА КАЛЛИПИГАСюжет заимствован у Атенея Когда-то задницы двух эллинок-сестер У всех, кто видел их, снискали девам славу. Вопрос был только в том, чтоб кончить важный спор: Которой первенство принадлежит по праву? Был призван юноша, в таких делах знаток, Он долго сравнивал и все решить не мог, Но выбрал наконец меньшую по заслугам И сердце отдал ей. Прошел недолгий срок, И старшей — брат его счастливым стал супругом. И столько радости взаимной было там, Что, благодарные, воздвигли сестры храм В честь их пособницы Кпприды Дивнозадой,— Кем строенный, когда — не знаю ничего, Но и среди святынь, прославленных Элладой, С благоговением входил бы я в него. ДУНАЙСКИЙ КРЕСТЬЯНИН Людей по внешности суди не больно шибко! Совет хорош, хотя не нов. Я всем рассказывать готов, Как мой Мышонок влип и в чем его ошибка. Так думаю не я один. Со мной Сократ, Платон и некий селянин, С Дуная прибывший, чей облик Марк Аврелий Изобразил нельзя умелей. Двух первых знают все, а третий — вот вам он, Представленный со всех сторон: Весь волосат и борода густая. Он вышел, чащу покидая, Точь-в-точь медведь, когда храпел он много дней И плохо вылизан. Глаза из-под бровей Глядят, как из кустов. Носатый, толстогубый. Вкруг бедер — вервие, а плащ из шерсти грубой. Такой был городов дунайских депутат, А, как известно всем, в лихие годы эти Угла бы не нашлось на свете, Где, в жажде всем владеть, Рим не держал солдат. И начал депутат пространнейшее слово: «Ты, Рим, и ты, сенат, присутствующий здесь, Сперва молю богов, да слышат глас мой днесь И не дадут сказать мне ничего такого, Что лучше не сказать. Без помощи богов Нетрудно глупостью нажить себе врагов И много натворить дурного. Не призовешь богов — нарушишь их закон, Тому свидетельство мы сами. Рим доблестью своей немало вознесен, Но больше — нашими грехами. И к нам пришел Небес возмездьем он. Но бойтесь, римляне, быть может, слезы наши Вам отольются, час пробьет, И Небо нам оружие вернет. Тогда мы сбросим рабский гнет И будет ваш черед испить из горькой чаши. Ужель вы лучше всех? За что у ваших ног Лежит и наш народ, и все другие? Откуда взяли вы права такие? Вы осквернили чистый наш порог, Хоть мирно жили мы, возделывали нивы, Искусством наслаждались и трудом. А что германцам принесли вы? Они воспитанны, но и храбры притом. А будь нажива их кумиром Иль будь, как вы, свирепа их орда, Не вы — они бы управляли миром, Но так бесчеловечно — никогда! И, право, кто ж не устыдится, Как римский претор, над людьми глумиться? Величье ваших храмов — и оно Позором ваших дел оскорблено. Ведь боги видят вас и ваши преступленья. Что показали вы? Презренпе к богам! Вы жадность довели до исступленья И в лупанар преобразили храм. Когда из Рима приезжает кто-то, К нему уходит все — наш хлеб, земля, работа, И он на все идет, чтоб этим овладеть. Уйдите прочь! Мы не желаем впредь Для вас возделывать полей своих просторы. Из городов мы убегаем в горы, Приходим к женам тайно, словно воры. Медведя встретишь — хоть беседуй с ним! Рождать рабов мы больше не хотим И увеличивать для римлян населенье. А тех детей, что мы успели народить, Хотим от рабства оградить. Ваш гнет толкает нас на преступленье. Уйдите! Расслабленье и порок — Вот то, что римский нам принес урок. Германцы, угнетаемые вами, Насиловать и грабить стали сами. Другого не пришлось от римлян увидать. Кто не сумеет золото вам дать Иль пурпур, может милости не ждать, Не ждать законности, не встретить снисхожденья У прокураторов. Боюсь, что эта речь Вас доведет до раздраженья. Я кончил. Можете на смерть меня обречь За искренние выраженья». Так он сказал и смолк. Весь Рим был восхищен Красноречивостью, умом, высоким духом Туземца, так что вскоре он Патрицием объявлен был, — по слухам, За речь его в награду. А затем Сенат указ направил всем, Да, всем ораторам, такую речь навеки Принять за образец и в памяти беречь. Но Рим об этом человеке Забыл, а с ним забыл и речь.