Какое же? Практическое значение этих воззрений заключалось в том, что усвоивший их пролетариат лишился бы совершенно способности вести борьбу за окончательную реализацию своих «конечных целей». Из класса революционера он превратился бы в плетущегося в хвосте у либеральной буржуазии благонравного раба.

«Сообразно с природой того общественного класса, который они представляли в области идеологии, теоретики „экономизма“ были, сами того не подозревая, теоретиками „социального мира“, от которого пролетариат не может ровно ничего выиграть, но, напротив, рискует потерять даже то, чего он уже добился социальной войной» [П: XIII, 15].

«Не будучи в состоянии понять отношение экономии к праву вообще, а следовательно, и к общественному праву, теоретики „экономизма“ нередко выступали проповедниками таких политических идей, усвоение которых пролетариатом очень значительно ослабило бы его энергию даже в борьбе с существующим у нас политическим порядком» [П: XIII, 15].

Одна проповедь такой теории – смертный грех перед пролетариатом, и за одно это следовало вести с носителями таких воззрений жестокую войну. Но экономизм имел еще другие грехи, которые даже с точки зрения мелкой буржуазии нельзя было оправдать.

«Они, идеологи мелкой буржуазии, так сильно заинтересованной в торжестве политической свободы, выступали иногда союзниками царизма. Правда, они делали это невольно и бессознательно. Но это не уменьшало вредного влияния их учения, и это еще раз показывает, до какой степени была, в свое время, для нас обязательна война с „экономизмом“» [П: XIII, 15 – 16].

Давая такую совершенно справедливую характеристику экономизма, Плеханов отнюдь не забывает о существовании двух родов экономизма.

«Между „экономистами“-практиками, с одной стороны, и „экономистами“-теоретиками – с другой, лежала, по существу их стремлений, целая пропасть» [П: XIII, 20].

И пропасть, обусловленная тем, что теоретики-экономисты проповедовали буржуазные теории, в то время, как экономисты-практики отстаивали интересы пролетариата на деле; разумеется, было простым «недоразумением» (понимая это слово не в узком смысле), что последние ухватились за оппортунистические «теории» экономистов-теоретиков, – недоразумение, опять-таки выясненное и ликвидированное практикой борьбы пролетариата.

Но, говоря о мелкобуржуазном характере экономизма, еще не значило решить вопрос о социальных корнях этого явления. Что такое та мелкая буржуазия, идеологией которой явился экономизм? Есть ли «экономическое направление» проявление «мелкобуржуазности рабочих масс» или оно представляет собою идеологию определенных групп пролетариата и некоторых слоев мелкой буржуазии?

Вульгарность и пошлости говорят те, кто, по аналогии с современностью, видят эту «мелкую буржуазию» в крестьянстве – непосредственно или в виде пролетаризированного крестьянства промышленных центров. Это шарлатанство и спекуляция на таких методах, научная ценность которых в высокой мере сомнительна.

Пролетаризованное крестьянство крупных промышленных центров, – именно в силу своего специфического положения собственников, недавно лишенных собственности, – выдвигало идеологию не оппортунистическую (которая, ведь, отличается пристрастием к буржуазному порядку), а полуанархическую. Не зашита капиталистических порядков и буржуазного общества, а ненависть ко всему тому, что разрушило его хозяйство – таков непосредственный мотив, подсознательно толкающий его на путь борьбы с капитализмом в то время, как оппортунизм является идеологией мелкобуржуазных слоев, лежащих между пролетариатом и буржуазией.

Оппортунизм является выражением интересов и воззрений таких групп и слоев мелкой буржуазии, которые более или менее выгадывают от буржуазных порядков, от победы капитализма. Таким образом полуанархизм нео-народничества был таким же мелкобуржуазным явлением, как и экономизм, оппортунизм европейского склада, – их отличительная черта только в том и заключается, что основой первой явилась полукрестьянская масса, а второе является идеологией ремесленной, интеллигенции и аристократии промышленного пролетариата. Говоря это, я, разумеется, заранее исключаю тот вид экономизма, который я выше характеризовал как «стихийный экономизм», а Плеханов называет экономизмом практиков, – это явление другого порядка.

Таким образом не в отрицании мелкобуржуазного характера экономизма вопрос – никто этого не отрицает, а в том, что этот мелкобуржуазный характер его он получил не от полупролетарских масс, которые служили звеном между пролетариатом и крестьянством, а от тех групп и слоев, которые составляли средостение между пролетариатом и буржуазией.

4.

Один из основных грехов экономизма – его поход против конечных целей. Г. ММ (г-ин С. Прокопович – во всех отношениях ныне «знаменитый») писал Аксельроду, после поездки в Бельгию, крайне характерные слова:

«Там воочию можно было наблюдать (например, в вопросе о национальной кассе) антагонизм мелких ремесленников с крупными мануфактурными рабочими, а тем более интеллигенции, мечтающей о захвате власти и социальной революции – с рабочими, защищающими свои реальные интересы. После Бельгии мне стало стыдно теперь говорить о социальной революции» [цит. по П: XII, 488].

В этой удивительной тираде все самобытно, все по-российски, неизбежно напутано, немного в возвышенном стиле, а существо тирады – есть лишь перепев западного ревизионизма. Почему это Бельгия должна была внушить такое раскаяние г. ММ? – Причина этому – тот антагонизм между ремесленниками и рабочими и последними, защищающими свои «реальные интересы», с интеллигентами, мечтающими о революциях, которых он увидел там. Совершенно непонятно, почему все это должно было внушать стыд за «социальную революцию»? Антагонизм между ремеслом и фабрикой изживается по очень простому закону, который также работает по направлению социальной революции.

«И откуда автор письма взял антагонизм между людьми, „мечтающими“ о „социальной революции“, и рабочими, защищающими свои классовые интересы? О какой революции говорит он? О той, которая передала бы власть в руки пролетариата и тем положила бы конец господству капиталистов. Но разве же такая революция противоречит „реальным интересам“ рабочих? Нам кажется, что вовсе не противоречит. Конечно, в Бельгии, как и повсюду, еще не мало рабочих, плохо усвоивших идею рабочей („социальной“ по терминологии автора письма) революции. Но от непонимания до антагонизма еще очень далеко. И если многим рабочим еще чужда идея рабочей революции, то надо выяснить ее им, а не „стыдиться“ говорить им о ней. Но автор письма „после Бельгии“ пришел к тому убеждению, что „реальные интересы“ исключают „мечты“ вообще и мечту о рабочей революции в частности. Это убеждение лежит в основе его письма, и оно же легло в основу „Credo“» [П: XII, 11].

А настроение это очень знакомо нам теперь, после того, как мы выше более или менее познакомились с походом старших современников «талантливых учителей» гг. ММ и NN.

«Будущий строй зависит не только от класса рабочих, но и от комбинации всех условий производства, и в активную программную деятельность рабочего класса входить не может: это величина неизвестная, вероятно, даже и самому богу» [цит. по П: XII, 12 – 13],

– пишет глубокомысленный автор письма. Но разве автор забыл, что такое есть конечная цель?

«„Будущий строй“ есть цель и, как таковая, разумеется, не входит в деятельность (активную, пассивную и т.д.), которая служит средством для достижения цели» [П: XII, 13].

Значение «будущего строя» для рабочего движения гигантское и теперь, как и в дни утопистов, – но с тем принципиальным различием, что утописты рисовали себе картинки «будущего общества» с подробным изображением жизни в нем, а для современных социалистов