«политическая агитация может быть начата лишь тогда, когда сами рабочие самопроизвольно (без революционной бациллы – интеллигенции) начнут борьбу с самодержавием» [цит. по П: XII, 512].

Г.В. Плеханов совершенно справедливо указывает этим ярым сторонникам «агитации на экономической почве», что еще задолго до них народовольцы-бунтари прекрасно усвоили себе ту простую мысль, что «агитация должна опираться на ближайшие экономические нужды рабочего класса», эта правильная, но старая мысль, однако, очень далека от той, что проповедуют сторонники «экономического направления», и группа «Освобождение Труда»

«восстает не против агитации на экономической почве, а против тех агитаторов, которые не умеют воспользоваться экономическими столкновениями рабочих с предпринимателями для развития политического сознания производителей» [П: XII, 33 (курсив его. – В.В.)].

Это не в бровь, а в глаз экономизму. Спор идет не о том, нужна ли агитация на экономической почве, а о том, нужно ли использовать столкновение рабочих с капиталистами для пробуждения политического сознания рабочего класса? Западноевропейское рабочее движение, вопреки уверениям г. NN и ММ, тоже имело аналогичный бунт против политики, но там так же, как и на русской почве, он был выведен на свежую воду революционной социал-демократией.

После опубликования такого верного путеводителя, как «Vademecum», редакция «Рабочего Дела», разумеется, не могла утверждать ни то, что она не ведает о существовании экономизма, ни то, что у самой у ней неприкрытые симпатии к этому «направлению».

Рядом своих блестящих статей в «Заре» и «Искре» Г.В. Плеханов искусно обнаружил в «новом» оппортунизме несомненную буржуазную сердцевину и антипролетарские тенденции.

Сделать это – было равносильно добить его. После первого номера «Зари» полемика между ней и «Искрой», с одной стороны, и «Рабочим Делом», с другой, приняла крайне обостренный характер, но экономизм от этого ни на йоту не выиграл. Единственно, что он сделал, – это понял всю опасность открытого разговора и перешел на почву «педагогии», как выразился Б. Кричевский.

«Тот не социал-демократ, кто не признает необходимости политической борьбы рабочего класса» [«Рабочее Дело» № 7, стр. 2.],

– писал Б. Кричевский, – но и на почве такого признания возможны разногласия, и разногласия, существующие между группой «Освобождение Труда» и «Союзом русских социал-демократов», он думает, объясняются разным подходом к вопросу. По мнению экономистов, нужна

«известная постепенность в агитационной деятельности наших организаций, сообразующейся с уровнем данного слоя рабочих».

Эта постепенность является лишь

«необходимым педагогическим приемом, в интересах прочного вовлечения массы в движение и развития ее классового сознания» [«Рабочее Дело» № 7, стр. 10.].

Это сказано очень осторожно, но разногласия ни в коей мере нельзя было считать изжитыми и исключенными, – наоборот, чем далее, тем все явственней становилось оппортунистическое существо экономизма, даже или скорее, особенно после того, как были со сцены устранены ММ и NN, лицемерным нападением на которых «Рабочее Дело» скрывало свое истинное оппортунистическое лицо. В № 8 «Рабочего Дела» В. Ив-н (Иваньшин) обсуждает «организационные задачи русского рабочего движения», ухитряясь ни разу не останавливаться на политической стороне организационной работы партии рабочего класса.

Номер 10 «Рабочего Дела» посвящен вопросу о разногласиях между «Искрой» – «Зарей» и экономистами. И Б. Кричевский («Принципы, тактика и борьба») и А. Мартынов («Обличительная литература и пролетарская борьба») заняты этим.

Плеханов ответил на это едко и очень остро статьей «О тактике вообще, о тактике николаевского генерала Реада в частности и о тактике Б. Кричевского в особенности» («Искра», № 10, от 1 ноября 1901 г.), в которой против точки зрения «дилетантов социализма» на отношение программы и тактики выдвигает свое понимание этого сложного тонкого вопроса, на котором не один социалист спотыкался. Но об этом ниже.

Настойчивость, с которой «Рабочее Дело» продолжало прежнюю проповедь оппортунизма под разными прикрасами и с различными изменениями, приспосабливая его к российской действительности, – ни в какой мере не могла способствовать ни слиянию, ни сближению двух направлений социал-демократии. Да и вряд ли тому была особая нужда: под давлением растущего движения пролетариата старый спор терял смысл – он приобретал новое обличие и тем самым требовал нового межевания, жизнь готовила молодой социал-демократии новые разногласия на той же старой почве.

Уже в январе 1902 года Плеханов имел возможность в передовице «Искры» № 14 писать:

«Давно ли люди, мнившие себя опытными „практиками“, старались убедить „теоретиков“ в том, что „толковать рабочей массе в России об уничтожении капитализма, о социализме, наконец, об уничтожении самодержавия – вообще нелепость“, и резко порицали группу „Освобождение Труда“ за то, что она будто бы хотела „взять самодержавие на ура“. Теперь голоса таких „критиков“ окончательно смолкли, теперь даже неисправимые „экономисты“ стараются придать своим речам политический оттенок» [П: XII, 188].

Он был прав. Ко II съезду партии «экономисты», составлявшие большинство в «Союзе русских социал-демократов», стали незначительной группой, не связанной с широкой местной работой; во всяком случае на II съезде «экономическая» точка зрения была представлена совершенно незначительным количеством мандатов.

Весьма интересно то обстоятельство, что, несмотря на полную победу точки зрения Плеханова – Ленина («Искры») в борьбе с экономистами, на II съезде он в начале еще не чувствует себя свободным от боязни, что между ними – «теоретиками» и «товарищами из России» – «практиками» возможны разногласия по вопросам партийного строительства. Вот один пример: говоря по поводу заявления т. Егорова (экономист), протестовавшего против действия председателя, который не остановил Павловича (Красиков), Плеханов, между прочим, замечает:

«Нет, съезд есть самая высшая партийная инстанция, и тов. Павлович, доложив съезду этот инцидент, ни в коем случае не нарушил партийной дисциплины» [П: XII, 412 – 413].

Последовавшие на это утверждение «шумные аплодисменты» убеждают его в полной солидарности между ним и съездом в толковании партийной дисциплины, и он продолжает:

«Говоря о дисциплине, я не знал, как смотрят на нее теперь товарищи, работающие в России. И вот я вижу, что большинство товарищей разделяют мое мнение» [П: XII, 413].

На дальнейшем протяжении съезда он почувствовал, что «товарищи из России» в значительной части согласны с ними, «теоретиками», не только по вопросу о дисциплине. На съезде экономисты занимали крайнее правое крыло его, и когда съезд постановил ликвидировать «Союз», – они ушли со съезда.

3.

Несколько позже, в дискуссии с большевиками, когда последние указывали на близкое родство меньшинства с экономистами, Плеханов был вынужден вернуться к экономистам.

Вопрос о его последующей, после-съездовской оценке экономизма я здесь не затрагиваю, ибо он составляет предмет следующей главы. Меня в этой статье об экономизме («Нечто об „экономизме“ и об „экономистах“») интересует его взгляд на социальную природу экономизма. Он пишет:

«Всякий, кто дал себе труд внимательно вдуматься в его (экономизма. – В.В.) теорию, понимает, что она угрожала самому существованию социал-демократии в России. Люди, выработавшие ее и занимавшиеся ее распространением в нашей среде, были идеологами мелкой буржуазии, по самой природе своей неспособными стать на точку зрения пролетариата, и именно по этой „достаточной причине“ старавшимися сузить учение Маркса, – за которое они ухватились, как за самое стройное социологическое учение своего времени, – до пределов своей собственной мещанской ограниченности. Как всегда бывает, как всегда будет и как всегда должно быть в случаях подобных экспериментов над знаменитым автором „Капитала“, теоретики „экономизма“ оперировали с помощью некоторых весьма существенных теоретических ошибок. Важнейшими из таких ошибок являлись, как известно, два взгляда: во-первых, взгляд на отношение экономии к праву в процессе исторического развития человеческих обществ; во-вторых, – и в тесной связи с только что указанным, – взгляд на роль великих исторических партий в деле развития самосознания тех классов, интересы которых они представляют. Оба эти взгляда имели важное практическое значение» [П: XIII, 14 – 15].