Перейдем теперь к его позиции во второй российской революции.

7.

И тут в своих тактических суждениях Плеханов не обнаружил ни особой новизны, ни особой проницательности.

Нельзя считать, что Плеханов хуже кого-либо видел симптомы нарастающий революции. Его теория возможности борьбы с «неспособным к обороне» царским правительством есть прямой результат того, что он учитывал революционную ситуацию, созданную войной.

Если шовинизм и острая общественная реакция начала войны заставили убрать с Петербургских улиц баррикады, то это еще не значило, что им удалось убить «гидру революции».

Наоборот! Вполне следует согласиться с Плехановым, что неизбежное поражение царских войск будет иметь отрезвляющее от шовинизма значение, нельзя только не пожалеть, что Плеханов из этого правильного положения вывел ту патриотически-утопическую тактику, которую он еще в декабре 1914 г. рекомендовал русским социал-демократам: вести агитацию за то, чтобы этот неизбежный революционный взрыв отложить до момента, когда «русским удастся справиться с внешним врагом». Логика, как видите, из рук вон слабая.

Если поражение царских войск неизбежно (хорошо иль плохо – это безразлично), если оно приведет к отрезвлению масс от шовинизма и если массы (т.е. рабочие и крестьяне) убедятся в том, что царизм и есть главный враг народа (потому ли, что он ведет войну, является помехой развития страны, угнетает трудовой народ, или потому, – как думает Плеханов, – что он не может обеспечить оборону страны), то слыхано ли, чтобы эти массы ждали конца войны? И в силе ли кто-нибудь добиться такой задержки? Нет положительно никакой силы, которая бы была в состоянии осуществить эту странную, по меньшей мере, программу Плеханова. В процессе осознания массой этих условий наступит такой момент, когда она, вопреки утопистам-патриотам, начнет гражданскую войну против царизма. А гражданская война против царизма – есть революция. Ясно: война создала чрезвычайно напряженную революционную ситуацию, особенно в России. И тот, кто не хочет сделаться врагом трудящихся, должен все свои силы приложить не к тому, чтобы задерживать, а к тому, чтобы ускорить неизбежное.

Прошло несколько более года, и всем стало очевидно, что война беременна большой революцией, и именно в России, где империалистическая цепь имела свое самое слабое звено.

Показателем такого отчетливого сознания могут служить многие места из статей Ленина, не худшим показателем служит и статья Плеханова «Две линии революции».

Плеханова натолкнуло на размышление о двух линиях то состояние крайнего возбуждения в либерально-оборонческих и буржуазных кругах, которое господствовало во второй половине 1915 года.

Со дня на день увеличивавшееся общественное возбуждение толкало земскую и городскую «демократию» направо. Съезды городских и земских союзов так резко поправели как в своих взглядах на вопросы о целях войны, так и во взглядах на внутренние вопросы, что вызвали нарекания и возмущения даже газеты «День». Партийная социал-патриотическая газета опасалась, что таким образом создадутся условия, при которых пролетариату не трудно будет видеть истинные намерения русской буржуазии. Более того – им хорошо было известно много фактов, которые предвещали рост революционного настроения масс. До какой степени очевидны были симптомы нарастания революции, можно судить по тому, что к середине осени и 1915 года почти все «демократические» (читай: буржуазные) газеты выражали опасение, что «ответственная оппозиция» не угонится за ходом жизни.

Это обстоятельство и вызвало тревожные размышления Плеханова.

Если «ответственная» оппозиция, т.е. кадеты, составлявшие основную силу т.н. «прогрессивного блока», не угонится за ходом жизни, то, значит, неизбежно дело ликвидации реакции перейдет в руки «безответственной» оппозиции, т.е. социалистов, а известно по «схеме Маркса», что,

«если названная оппозиция не обманет наших упований, и если ей удастся одолеть реакционеров, то можно опасаться, что события пойдут у нас по тому же самому направлению, по которому шли они во Франции в 1848 – 1851 годах» [П: О войне, 10].

А общая схема этой революции Марксом дана как революция, протекавшая по нисходящей линии, в противовес революции 1789 г., которая развивалась по восходящей линии,

Знаменитое место из «18 Брюмера» общеизвестно. С этим ходом мыслей мы уже раз встретились при разборе его воззрений на революцию 1906 года. Но то, что там не было договорено, было открыто сказано здесь:

«Предположим, что наше общественное движение пойдет так, как шла, – по неоспоримо верному замечанию Маркса, – Великая Французская революция. Это значит, что сначала власть попадет в руки наших „конституционалистов“: левых октябристов, прогрессистов и кадетов. Потом она достанется трудовикам. Наконец, лишь после того, как пройдены будут эти предварительные фазы, лишь после того, как движение примет самый широкий размах, – властью овладеют самые крайние левые» [П: О войне, 6].

Если эта схема правильна и придумана Марксом, как незыблемый шаблон для всех времен и безотносительно к конкретному сочетанию общественных сил, то, разумеется, из него неизбежно вытекает, что революционер должен сперва помогать кадетам, затем трудовикам и т.д., пока очередь не дойдет до него.

Беда только в том, что к этой либеральной схеме Маркс никакого отношения не имеет и его имя напрасно всуе упоминает Плеханов.

Маркс умел искать причины движения революции по двум линиям в соотношениях борющихся классов.

Поставить вопрос на эту конкретную почву, означает, прежде всего, отказаться от метафизических формул и схем и обратиться к проделанному уже опыту 1905 г. Что показывает этот опыт? – То, что «две линии» в русской революции сводятся к борьбе двух классов за гегемонию в революции: пролетариат и либеральная буржуазия боролись за руководство массами.

Это было в первой революции, где пролетариат потерпел поражение потому, что класс, который шел за пролетариатом, решительно штурмовавший царизм, действовал нерешительно.

Эти две линии будут и в предстоящей революции. Причем мелкая буржуазия теперь будет более решительна. Ленин говорит в ответ Плеханову, что задача пролетариата

«беззаветно смелая революционная борьба против монархии (лозунги конференции января 1912 г., „три кита“), – борьба, увлекающая за собой все демократические массы, т.е., главным образом, крестьянство. А вместе с тем беспощадная борьба с шовинизмом, борьба за социалистическую революцию Европы в союзе с ее пролетариатом. Колебания мелкой буржуазии не случайны, а неизбежны, они вытекают из ее классового положения. Военный кризис усилил экономические и политические факторы, толкающие ее – и крестьянство в том числе – влево. В этом объективная основа полной возможности победы демократической революции в России» [Л: 27, 79].

Помилуйте, – как бы в ответ Ленину пишет Плеханов, – как раз такая тактика и приведет к нисходящей линии революцию! Тогда что же сделать, чтобы направить революцию по восходящей линии? – поддерживать пока кадетов, ибо

«теперь [т.е. во время войны] „ответственная оппозиция“ делает очень полезное, даже прямо необходимое дело, и мы совершили бы огромную, непростительную стратегическую ошибку, показали бы себя безрассудными доктринерами, если бы стали пренебрегать им» [П: О войне, 11].

Какое же «необходимое» и «полезное» дело делала «ответственная оппозиция»? Поддерживала то самое царское правительство, которое, по ее же трусливому уверению, вело страну к гибели. Почему она его поддерживала? Потому, что она была несколько опытнее Плеханова и хорошо знала, что ее империалистические интересы коренным образом расходятся с интересами народных масс, и предпочитала действовать с царизмом против народа. Это и создало как раз непримиримое противоречие между народными массами и т.н. «ответственной оппозицией». При таких условиях разговоры о «необходимой и полезной» работе равносильны сдаче дочиста всех пролетарских позиций и переходу на точку зрения дюжинного либерала.