Приведя штутгартскую и копенгагенскую резолюции, манифест отмечает особенную ценность интернациональной солидарности пролетариата в такое время, когда всего реальнее стала всемирная война.

«Пролетариат повсюду в одно время восстал против империализма, и каждая секция Интернационала противопоставила правительству своей страны сопротивление пролетариата и восстановила общественное мнение своего народа против всяких воинственных фантазий. Таким путем осуществилось грандиозное сотрудничество рабочих всех стран, которое уже много сделало для сохранения мира. Страх правящих классов перед пролетарской революцией, которая явилась бы последствием всеобщей войны, служит весьма прочной гарантией мира. Конгресс требует от социалистических партий энергичного продолжения их деятельности и применения всех тех мер, которые покажутся им необходимыми» [Грюнберг, 33].

Противопоставить своему правительству сопротивление и мощь пролетариата своей страны – такова была первая задача отдельных секций Интернационала, одобренная Конгрессом. Определив для каждой из наиболее заинтересованных социалистических секций их специфические задачи, манифест формулирует в чрезвычайно решительных и определенных выражениях требования и задачи Интернационала в случае войны:

«Он требует, чтобы рабочие всех стран противопоставили капиталистическому империализму могущество интернациональной солидарности пролетариата. Он предостерегает правящие классы всех государств против того, чтобы они военными действиями не увеличивали еще более те несчастия, которые терпит рабочий класс благодаря капиталистическому способу производства. Он требует мира, он на нем настаивает! Пусть правительства хорошо запомнят, что при современном состоянии Европы и настроении умов в среде рабочего класса возникновение войны не окажется безопасным для них самих. Пусть они вспомнят, что франко-германская война вызвала революционный взрыв коммуны, что русско-японская война пробудила движение революционных сил русского народа. Пусть они не забудут того, что затруднения, вызванные взаимным соперничеством государств в производстве чудовищных затрат на военные и морские вооружения, были причиною того, что социальные конфликты в Англии и на континенте стали осложняться забастовками в небывалой степени. Они безумцы, если не понимают, что одна лишь мысль о страшной войне возбуждает у пролетариата всех стран чувство гнева и негодования. Рабочие считают преступлением стрелять друг в друга из-за выгод капиталистов, из-за честолюбия династий или из-за хитросплетений тайных соглашений» [Грюнберг, 36 (курсив мой. – В.В.)].

Манифест удивительно уместно упомянул франко-прусскую и русско-японскую войну. Коммуна и наша первая революция могли если не вполне, то отчасти определить, как воевать с войной: превратив войну в революцию.

Базельский манифест этого и требовал.

Не следует удивляться такому обстоятельству, как не следует полагать, что это явилось особой победой левой части Интернационала. Проект манифеста был составлен никем иным, как В. Адлером, а в переработке его принимали участие Бебель, Жорес, Вальян, была там и Р. Люксембург и представитель РСДРП (тов. Л. Каменев). Но споров особых не было и все единодушно голосовали за эту боевую декларацию.

Быть может, перечисленные вожди обманывали себя и рабочий класс? Ничуть не бывало. У громадного большинства говорило непосредственное чувство, революционный темперамент, другая же, оппортунистическая, часть отражала, несомненно, существовавшую у мелкой буржуазии боязнь войны.

Во всяком случае, единогласие было невиданное, подъем и волна антимилитаристских демонстраций были громадны.

Но Базельский манифест не только не исключал возможность социал-патриотизма, или, вернее, он не только не гарантировал революционную борьбу, – манифест был продиктован настроением практической беспомощности перед возможной войной. Не такие торжественные манифесты могут дать нам материал для суждения о процессах внутреннего разложения центра Интернационала, о подпадании его под влияние оппортунизма.

В частности, по отношению к Плеханову, который в вопросах об отношении к войне продолжал держаться «алгебраической формулы» Цюриха, самым характерным был процесс, отмеченный нами выше. Я говорю о его политике по вопросу о единстве партии, о его борьбе за т.н. «единство партии» и единство революционных сил.

9.

Вопрос, который надлежало решить, есть вопрос о том, разделил ли Плеханов судьбу всего Второго Интернационала в качестве одного из его вождей, или в его учении были такие черты, дальнейшее развитие которых неминуемо должно было привести к его уходу от рабочего движения.

Сторонники последнего решения вопроса исходят почти исключительно из знаменитого места вводной главы «Истории русской общественной мысли», и уже отсюда, идя назад, ищут в более ранних произведениях – не была ли теория там «классового сотрудничества» подготовлена в скрытом виде.

М.Н. Покровский, бегло разыскивая «корни его оборончества», упирается в знаменитую формулу исторического процесса «Основных вопросов марксизма», которую с некоторыми ограничениями считает «все же еще приемлемой для всякого марксиста».

Отсюда начинается теоретическое грехопадение Плеханова, и нужно полагать, именно здесь он начинает проявлять себя идеологом и теоретиком «технической интеллигенции», достигнув накануне войны особенных успехов на этом новом для себя поприще.

Я полагаю, не следует особенно много доказывать, как неверна эта схема. Плеханов до «Основных вопросов» в своем меньшевизме доходил до Геркулесовых столпов, до лозунга «полновластная Дума» и до призыва «ввести в избирательную платформу партии исправления действием», – т.е. до прямого призыва к дезорганизации.

И тот же Плеханов после «Основных вопросов» вел жестокую войну за гегемонию пролетариата, за партию и против ликвидаторства, против анархо-синдикализма, против богоискательства и махизма.

Все это никак не является идеологией технической интеллигенции, чему блестящее доказательство то, что во всех этих вопросах Плеханов шел рука об руку с Лениным, – на что верней компас!

Показателем того, что он при всем том медленно, но неуклонно правеет, явилось то, что составляло предмет расхождения между Лениным и Плехановым в эту эпоху: вопрос о единстве.

Если даже считать преувеличенными рассказы о его переговорах с группой Б. Савинкова, об объединении всех социалистических течений (в том числе и эсэровских) в единую социалистическую партию, то самый факт его сотрудничества в «Современнике» и его интервью в «Юге» достаточны, чтобы сказать, что от былого непримиримого революционного ортодокса осталась к концу Второго Интернационала лишь центристская страсть к «объединению», к собиранию воедино революционных и «социал-реакционных» течений.

Проблема собирания социалистических сил внутри страны – была той проблемой, которую решить в духе непримиримого интернационализма он не смог, по уже неоднократно указанным мною причинам, а решать ее в духе соглашений неизбежно должно было и привело к пересмотру многих деталей и частностей, к попыткам стирать по возможности острые углы, делающие «объединение» невозможным; и не в области теории, где Плеханов сохранял свою непримиримость долго еще после своего оборонческого грехопадения, а в области принципов практической политики были центризмом подточены многие из тех деталей, которые являются необходимыми опорными пунктами для соблюдения равновесия системы.

Если философия русского исторического процесса неудачна, – а она несомненно в некоторых своих частях не только неудачна, а прямо неверна и не научна, – то в этом можно видеть теоретическую ошибку, пример неправильного применения правильной формулы к действительности, но не более того.

Нельзя же не принимать в расчет его своеобразную теорию «сотрудничества», – скажут нам.