«В своем качестве ликвидатора Вы не можете придавать большое значение нелегальной партии. Но что касается группы „Освобождение Труда“, то все ее члены были в то время (доброе старое время!) как нельзя более далеки от ликвидаторства и потому полагали, что даже нелегальная социал-демократическая партия может совершить великое историческое дело: встать во главе пролетариата, призываемого историей к руководящей роли в борьбе за политическую свободу. Это не предположение, это не воображение, это, – как выражались славянофилы, – „быль“. И об эту быль в мелкие кусочки разбивается вся Ваша аргументация» [П: XIX, 239].

Да и какие это аргументы, продиктованные самым несомненным оппортунизмом? С одной стороны, признание гегемонии пролетариата, с другой стороны – отрицание, ликвидация средств и путей ее реализации, – это ли не жесточайшая форма оппортунизма?

«Скажите, т. Мартынов, отказываетесь ли Вы теперь от этой идеи? Я полагаю, что нет, т.е. что Вы пока еще не отказываетесь от нее. Но посмотрите сами, может ли претендовать на гегемонию в освободительном движении та партия пролетариата, которая суживает свою политическую программу на формулу: „борьба за свою собственную легализацию“. Эта узкая формула воскрешает „экономизм“, как он выражался даже не в журнале „Рабочее Дело“, – который Вы редактировали с таким успехом, т. Мартынов, – а в газетке „Рабочая Мысль“» [П: XIX, 262].

Но экономисты имели резон, ибо они прямо отрицали гегемонию пролетариата и стояли за руководство либералов. А Мартынов?

«Вы до сих пор держитесь, – по крайней мере, я так полагаю, – за идею гегемонии пролетариата. Но Вы существенно исказили то „принципиально новое“, что лежало в основе всей политической пропаганды группы „Освобождение Труда“ от начала и до конца ее существования. Вместо того, что было новым в действительности, Вы, рассудку вопреки, приписали мне нечто старое, общепризнанное еще в эпоху „народовольства“. И, поступая так, Вы опять сближались с „экономистами“, т.е., вернее, опять возвращались на их точку зрения» [П: XIX, 263].

А трудно ли было Мартынову это сделать? Вернулся ли он полно к «экономизму»?

«Говорят, что первая любовь есть самая сильная. Вы, т. Мартынов, вернулись к своей первой любви – к прекрасной Дульцинее „экономизма“. Теперь, кажется, ясно, что те литературные подвиги, которые Вам предстоит совершить, будут совершены Вами в честь этой дамы Вашего сердца. Конечно, об этой даме можно сказать, как говорит Мефистофель о Марте: „Красотка очень перезрела“. Но надо надеяться, что она помолодеет под благотворным влиянием Вашего горячего чувства» [П: XIX, 265 – 266].

Я этот отрывок привел отнюдь не с злой мыслью напомнить тов. Мартынову эту баталию, в которой безусловная правота на стороне Плеханова. Я полагаю, всякий заметит без труда, что приведенные обратные слова столь же хорошо бьют Мартынова, сколь… самого Плеханова недавнего времени… Стоит только вспомнить, что говорил Ленин после II съезда насчет природы экономизма и экономистов, приставших к партии, и рядом с этим ответы Плеханова, напоминавшие притчу о блудном сыне, чтобы согласиться, что Плеханову понадобилось слишком много времени и излишняя конкретизация тенденции экономизма для того, чтобы он согласился с Лениным.

Вернемся, однако, к вопросу о том, почему ликвидаторов так беспокоит идея гегемонии пролетариата? Отчего они так рьяно взялись за ее ликвидацию?

Внутренняя связь между партией пролетариата, ее политической мощью и идеей гегемонии пролетариата так тесна, что ни один сколько-нибудь последовательный человек (хотя ликвидаторы вообще последовательности никогда не соблюдали) не смог бы ликвидировать одно, не ликвидируя другого. Больше того: если бы даже ликвидаторы и не хотели ликвидировать гегемонию, одним фактом ликвидации подпольной партии они ставили на карту судьбу гегемонии, – так тесна их связь.

«До последнего времени кавказская социал-демократия держалась идеи гегемонии пролетариата в освободительной борьбе. Теперь ликвидаторы, – вернее сказать, наиболее откровенные между ними, – оспаривают эту идею, отрекаются от нее. Она кажется им нецелесообразной. И они правы. Она в самом деле нецелесообразна… с их точки зрения. А с точки зрении революционной социал-демократии дело представляется в совершенно ином свете» [П: XIX, 288].

Почему? Почему они так ополчились против идеи гегемонии, и почему она так нецелесообразна с их точки зрения?

«Не трудно понять, что столь свойственное нашим „ликвидаторам“ презрение к „подполью“ неизбежно должно сопровождаться, – по крайней мере, в головах, не совсем лишенных логики, – отрицанием идеи гегемонии пролетариата» [П: XIX, 288 – 289].

Приведя свидетельство Аркомеда об исключительном влиянии пролетариата на крестьянство на Кавказе, Плеханов пишет:

«Это ясно. Но ясно и то, что такое воздействие должно было быть нелегальным, должно было исходить из революционного подполья: всякий ребенок понимает, что наши „легальные возможности“ совсем не оставляли для него места. Поэтому тот, кому дорого такое воздействие, являющееся одним из важнейших способов осуществления идеи гегемонии пролетариата, по необходимости будет дорожить и революционным „подпольем“. И обратно: тот, кто презрительно фыркает по адресу „подполья“, не только не дорожит идей гегемонии пролетариата, но по необходимости склоняется или к полному ее отрицанию, или хотя бы к такому ее разъяснению, при котором она утрачивает всякий революционный смысл» [П: XIX, 289].

Действительно, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем ликвидатору переварить идею гегемонии пролетариата. «Социал-демократические октябристы» были бы плохими легалистами, ежели бы они не принесли в жертву чечевичной похлебке столыпинской легальности идею гегемонии.

«Надо обеспечить себе хоть небольшие „легальные возможности“. Надо „бороться за легальность“. А чтобы наша работа не привела к новому поражению, мы должны, – рассуждают „ликвидаторы“, – прежде всего подумать о том, чтобы нас поддержала буржуазия. Но идея гегемонии пролетариата не нравится буржуазии. Что же делать? Salus populi – suprema lex (благо народа – высший закон). Принесем эту идею в жертву народным интересам» [П: XIX, 291].

Этот логический прием Бернштейна повторяют теперь ликвидаторы. Ну, чем не бернштейнианство суждение Ана (Н. Жорданиа), который, ссылаясь на изменившиеся соотношения общественных сил, приходит к заключению, что

«во главе революции (первой. – В.В.) действительно стоял пролетариат, и если (революция) не победила, то потому, что пролетариат не может стоять во главе буржуазной победоносной революции; ибо если она победоносна, она будет не буржуазная, а социальная» [цит. по П: XIX, 292].

Ну, а если бы во главе революции стояла буржуазия? Тогда и той куцей конституции, что имелась в России, не получилось бы. Схема, по которой пролетариату надлежит не руководить в революции, а поддерживать лишь требования буржуазии, – есть самая несомненная сдача марксизма либерализму. На самом деле, если даже принять либеральное положение Жордании, что в буржуазной революции пролетариат не может быть руководителем, а руководство должно быть в руках средней оппозиционной буржуазии (сиречь кадетов), то как же быть с теми гигантскими слоями,

«которых нельзя смешивать ни с пролетариатом, ни со „средней буржуазией“, и которые тоже заинтересованы в успехе освободительной борьбы. За кем пойдут эти слои? За „средней буржуазией“ или за пролетариатом? Само собою понятно, что сознательная буржуазия должна будет стараться повести их за собой, а сознательный пролетариат обязан сделать все, от него зависящее, для того, чтобы подчинить их своему руководящему влиянию. Если это ему удастся, то он опять окажется во главе освободительного движения, т.е. в роли гегемона. Политическая логика – то же, что природа: гони ее в дверь, она влетит в окно» [П: XIX, 293 – 294].