Только ревизионисты могут отрицать подполье и, наоборот, нынешнее отрицание подполья есть не что иное, как воскрешение старого оппортунизма под новой маской. Это было очевидно.

При таких условиях можно ли совмещать признание подполья и защиту ликвидаторов?

«Признающему необходимость „подпольной“ работы, нечего делать между людьми, эту работу „ликвидирующими“ или хотя бы только поддерживающими „ликвидаторов“ по тем или другим кружковым соображениям» [П: XIX, 162].

На самом деле, какого сторонника подполья не покоробит соседство с ликвидатором? Однако и такие непоследовательные были среди голосовцев, которые из соображений фракционной сплоченности и солидарности оставались в рядах ликвидаторов. Правда, иные в целях успешной борьбы с партийцами прикидывались, будто им также дорого подполье, но это не исключает и наличие в их лагере истинных сторонников подполья, сознающих хотя бы из опыта, сколь немыслимо ведение какой-либо работы в столыпинской России без подполья, исключительно легально.

Такой странный «полуликвидатор»

«упразднению революционного подполья совсем не сочувствует, а рассуждает так, как будто бы сочувствовал ему от всего сердца. И потому на каждом шагу противоречит сам себе. И потому на каждом шагу обнаруживает свое печальное неумение связывать свои мысли. Он уверяет нас, – и мы верим, – что он сам „шел“ и „пойдет“ в „подполье“. Он знает, что в наше время революционер „подполья“ не минует. Но он строго запрещает восклицать: „да здравствует подпольный крот!“ Этот возглас грешит, по его твердому убеждению, непростительным в серьезном человеке романтизмом» [П: XIX, 158 – 159].

Но почему и не грешить таким романтизмом, если он является лучшим и ярким показателем подлинного революционного и партийного содержания? если он окрашивает настоящее революционное дело?

«Тов. С. Лидов пойдет в подполье, – он сам обещает поступить так. Для чего? Для „подпольной“ революционной работы. Поскольку он будет заниматься такой работой, постольку он сам, своей собственной персоной, превращается в „подпольного крота“» [П: XIX, 159].

Всякий подлинный революционер должен пожелать такому подпольному кроту удачи и не может не адресовать ему привет «да здравствует подпольный крот»! [см. П: XIX, 159]

«Пока т. С. Лидов будет заниматься своей работой „подпольного крота“, его не перестанет преследовать полиция. Она употребит все усилия для того, чтобы изловить его. И чем скорее она достигнет этой своей цели, т.е. чем скорее она положит конец „подпольной“ деятельности моего старого товарища С. Лидова, тем больше пострадает дело пролетариата, в интересах которого он „пойдет“ в подполье» [П: XIX, 159].

Сочувствие каждого революционера будет – на стороне подпольщика, и его право и его обязанность воскликнуть в его честь «да здравствует подпольный крот!» [см. П: XIX, 159].

Меньшевики в виде особо ехидного прозвища дали Плеханову звание «певца подполья». Но это прозвище могло показаться обидным только подлинным ликвидаторам!

«Революционное подполье всегда было ненавистно реакционному надполью. Это вполне понятно. Ненавидя революционное подполье, реакционеры из надполья повиновались инстинкту самосохранения. Люди более или менее либерального образа мыслей некогда имели обыкновение любезно улыбаться при встречах с героями подполья; однако искренней любви они никогда к ним не питали. Скорее наоборот: они всегда недолюбливали их, испытывая по отношению к ним то чувство, которое Базаров в „Отцах и детях“ Тургенева внушал дядюшке Кирсанову. Когда борьба поколений („отцов и детей“) сменилась у нас более или менее ясно выраженной и более или менее сознательной борьбой классов, …[либералы] перестали скрывать свою нелюбовь к „подпольным“ нравам этих последних. К ним тотчас же присоединились в этом случае всевозможные полу-социалисты, дорожащие легальностью больше всего на свете… Полу-социалисты органически неспособны проникнуться тем революционным настроением, которое необходимо для того, чтобы пойти в подполье и вынести свойственные ему иногда поистине ужасные условия жизни и деятельности. Революционное настроение всегда казалось и кажется им признаком политической неразвитости» [П: XIX, 129].

Они предпочитают дипломатические переговоры с каким-нибудь Треповым, им кажется «это лучшим залогом торжества» политической свободы, нежели «подпольная» деятельность революционеров [см. П: XIX, 129].

«Но вот что странно: в последнее время у нас начинают глумиться над „подпольем“ даже те, которые сами принадлежат или, по крайней мере, еще недавно принадлежали к числу его граждан. Один из органов „беззаглавных“ политиков заметил однажды, что у нас существует теперь „подпольное“ издание, поставившее себе целью доказать, что не нужно никакого „подполья“. Больше того: та мысль, что даже революционеры могут и должны смеяться над революционным „подпольем“, начинает приобретать у нас прочность предрассудка. Выражаясь так, я хочу сказать, что мысль эта распространяет теперь свое влияние даже на таких людей, которые усвоили ее, по-видимому, без всякой критики и никогда не задумывались над ее огромным отрицательным значением» [П: XIX, 129 – 130].

Это действительно убийственно подмечено: подпольные издания, которые борются с подпольем! Замечательно и то, что к хору голосовцев присоединился некий неизвестный хор, который начинал прямое зубоскальство по адресу подпольщиков и подполья, беря свои аргументы из арсенала «Голоса». Стихи о карьеризме, о тупости и неподвижности, об узколобых обитателях подполья, которые ходили по рукам и выходили альманахами, несомненно были состряпаны по лексикону, взятому со страниц ликвидаторских органов.

Возражая этим безымянным стихотворцам, Плеханов справедливо писал о разнице карьеризма в надполье и подполье.

«Если человек старается „проползти ужом“, скажем, к местечку частного пристава, то он, очевидно, руководствуется инстинктом хищничества. А если он „проползает“ к месту редактора „подпольного“ издания, то инстинкт хищничества в нем, очевидно, очень слаб: на этом местечке не разживешься. Чем же руководствуется человек, который, допустим, в самом деле „проползет ужом“ к такому местечку? Ясно, что преимущественно тщеславием. Тщеславие, – нечего и говорить, – огромный недостаток. Но чем же тщеславится в данном случае такой человек? Тем, что он занимает видное место в деле служения революционной идее. Выходит, что и Терситы бывают очень разные: надпольные – стремятся к наживе; подпольные – тщеславятся пользой, приносимой ими великому движению. Терсит, да не тот, – как бывает Федот, да не тот. Маркс, воевавший когда-то с недостатками деятелей германского революционного мира, справедливо замечает, однако, что мир этот все-таки стоит несравненно выше так называемого общества. Об этом забывают у нас многие из тех, которые любят называть себя марксистами» [П: XIX, 131].

«Подпольное» тщеславие отличается основательно от тщеславия «легального надполья».

«Наша мачеха-история издавна загоняет в „подполье“ огромное большинство тех благородных людей, которые не желают, по энергичному выражению Рылеева, „позорить гражданина сан“. И именно потому, что она загоняет в него огромное большинство таких людей, оно издавна играет чрезвычайно благотворную роль в истории умственного развития России. А в последнюю четверть века его благотворное влияние очень явственно сказалось также и в нашей практической жизни» [П: XIX, 132].

Роль подполья в России столь значительна, и в русской культуре его значение так велико, что отрицающие его сегодня и позорящие его вообще по существу выступают против всего того, что было лучшего в русской истории последнего полустолетия.