Но насколько это было логично звать бежать из партии, которой уже нет – это мы теперь трудно поймем. У ликвидаторов эти два процесса – ликвидация партии и стремление завоевать партию для своих ликвидаторских идей – шли солидарно.

Ликвидируя партию, они не останавливались на полдороге, наиболее смелые из них шли до конца и подобно Стиве Новичу[56] утверждали:

«У конспиративной партии теперь нет политических задач. Ей, нелегально-конспиративной, нечего делать как организации массовой пролетарской секции политического характера, нечего делать в условиях огромного экономического застоя и свирепой политической реакции» [цит. по П: XIX, 188].

Так неразрывно сливались эти два вопроса: отрицание подполья с отрицанием партии.

А отрицать подполье, значит звать уйти из него, что прекрасно понимали «легальные ликвидаторы».

«И бóльший размах, и бóльшая глубина содержания, и более яркая политическая окраска – все это приложится без особых затруднений, лишь только все активные силы безоговорочно порвут с иллюзиями о возможности „восстановить“ отжившее и направятся в „легальное движение“» [цит. по П: XIX, 301 – 302].

Левицкий еще в середине 1910 года вещал:

«Многие думают, что стоит только восстановить „иерархию“ – и все пойдет как по маслу, что достаточно „сочетать“ элементы старого с новым или перевести „иерархию“ через Вержболово… Сторонники этого взгляда не понимают, что реставрация „иерархии“, – если бы она даже и была возможна, – оказалась бы совершенно бесплодной: мертвое стало бы хватать живое и тормозить его развитие вперед, ибо старые формы совершенно не приспособлены для руководства движением, развивающимся в новой обстановке» [цит. по П: XIX, 303].

Бундовец Коссовский под тон ликвидаторам твердил, что он считает

«вредной и безрассудной попытку реставрировать дооктябрьское подполье и вернуть ему былое значение».

Если в эпоху 1908 – 1909 и начала 1910 года ликвидаторство было лишь делом практических деятелей, то читатель видит, что уже с середины приблизительно 1910 года ликвидаторство открывает забрало, используя все печатные (легальные в том числе) и устные возможности для борьбы с нашей партией, для борьбы с подпольем.

Подобно всем оппортунистам и ликвидаторы параллельно с тем кричали, что в нашей партии нет никакого ликвидаторства. И чем бесстыднее была их деятельность, тем громче были крики со стороны «Голоса Социал-Демократа» и легальных органов.

Но справедливо Плеханов писал:

«Чем усерднее пытаются уверить нас в том, что ликвидаторства не существует, тем несомненнее становится его существование. Оно подтверждается с самых различных сторон и иногда самым неожиданным образом. Странность эту надо объяснить, вероятно, тем, что в официальных разъяснениях до сведения читателя доводится только официальная правда, которая, – мы, россияне, очень хорошо знаем это! – нередко представляет собой прямую противоположность истине. Но когда официальная правда противоречит истине, эта последняя не теряет своего значения и нередко очень больно напоминает о себе самим официальным „разъяснителям“. Шила в мешке не утаишь!» [П: XIX, 31 – 32]

И впрямь шило в мешке трудно утаить.

Как можно было утаить столь широко охватившее одну часть партии настроение? Голосовцы вовсе и не хотели утаить его, ибо они сами представляли его, – они делали это в целях борьбы и как средство борьбы. Они тоже говорили о социал-демократии, но они понимали ее по-своему, как новую, которую еще предстоит организовать.

Эта новая партия многим отличается от старой, и прежде всего она не хочет иметь чего-либо общего со старой, с ее кружками, ячейками, подпольной иерархией. Выставляя требование подхода к новой работе, ликвидаторы ломали старые организации, а могли ли социал-демократы мириться с этим, оставаясь самими собой? Разумеется, нет. Социал-демократы, чуждающиеся «ликвидаторства», «оставшиеся верными партийному знамени» – не могли согласиться с «новаторами»:

«тут мы не можем согласиться с вами, не изменяя самим себе. Тут мы скажем вам: для того, чтобы делать „новое дело“, нет надобности создавать новую организацию, покидая кадры старой; нужно только поддержать, укрепить, расширить и видоизменить сообразно новым требованиям нового времени нашу старую партийную организацию… Мы, русские социал-демократы, находимся теперь в таком положении, в котором нам совершенно невозможно отказаться от старых мехов. Ирония этого исключительного положения такова, что те из наших товарищей, которые, отказавшись от употребления старых мехов, берутся за изготовление новых, сами с грустным удивлением констатируют, что новое вино превращается у них в кислятину, годную разве только на приготовление мелкобуржуазного уксуса. Это исключительное положение надо понять, и с ним нельзя не считаться» [П: XIX, 17].

Но, горячатся ликвидаторы, – старые ячейки питались исключительно революционными лозунгами, они не годятся для решения и проведения современных практических вопросов.

«Странный довод! Ведь партийная ячейка – не цель, а средство, – справедливо напоминает Плеханов. – Положим, что прежняя партийная ячейка, в самом деле, вся приурочивалась к той цели, о которой говорит тов. С. Что же мешает приурочивать ее теперь к новой цели? Тов. С. скажет, может быть, что этому мешает самое строение партийных ячеек. Я спорить и прекословить не стану: ведь я уже согласился с ним в том, что наше партийное здание должно перестраиваться сообразно требованиям времени. Но когда тов. С., под предлогом перестройки нашего старого здания, приглашает нас покинуть его и начинает строить нечто другое и совершенно новое, тогда я протестую, напоминая ему как об элементарных требованиях логики, так и о насущных интересах российской социал-демократии» [П: XIX, 17 – 18].

Но до использования ли им, ежели они решили одним ударом покончить с этим, связывающим инициативу, подпольем.

«Что хотят „ликвидировать“ наши „ликвидаторы“? Так называемое подполье. Какое подполье? Революционное. Кто же может, кто должен стремиться к упразднению революционного подполья? К этому должны и могут стремиться очень и очень многие: реакционеры, включительно до пьяных горилл черной сотни, консерваторы, либералы и даже буржуазные демократы. Но здесь бесполезно говорить о них; здесь у нас речь идет только о тех, которые причисляют себя к социал-демократам. А что касается их, то очевидно, что указанное стремление могут и должны иметь только оппортунисты, не в меру соблазнившиеся удобствами „легальной деятельности“. Социал-демократы революционного направления, хотя и знающие цену „легальных возможностей“, но видящие в то же время, как они малы и шатки при нынешнем режиме, хорошо понимают, что без революционного „подполья“ теперь обойтись невозможно» [П: XIX, 157].

С первых же шагов не трудно было заметить кровное родство ликвидаторства с оппортунизмом, связь тем более очевидная, что ликвидаторство есть, особенно по вопросу организационного строительства партии, подчас буквальное воспроизведение экономизма, приспособленного к новой обстановке. А кому не известно то простое обстоятельство, что экономисты были представителями оппортунизма в России?

«Люди, нападающие теперь на революционное „подполье“, очень охотно выдают себя за новаторов, уверяя всех и каждого, что их склонность к упразднению этого „подполья“ является продуктом новых условий, созданных революционным взрывом 1905 – 1906 годов. Но это одна „словесность“. На самом деле о необходимости упразднить „революционное подполье“ много распространялись лет десять-двенадцать тому назад авторы так сильно нашумевшего в то время „Credo“, этого символа веры последовательного и откровенного „экономизма“. К доводам этих авторов нынешние наши упразднители „подполья“ ничего не прибавили, кроме непоследовательности и, пожалуй, неоткровенности. А ведь лица, написавшие „Credo“, были чистокровными оппортунистами и верными последователями Бернштейнов, Жоресов и т.д.» [П: XIX, 157 – 158].

56

Стива Нович – это Ст. Иванович, тот самый, который теперь упражняется на страницах кадетско-контрреволюционной «Зари» в клевете против Советской России.