Если исходить из особо часто повторяемых Плехановым положений, что все то хорошо, что способствует развитию классового сознания пролетариата, и плохо то, что его затемняет, то новое измышление Плеханова следует считать самым плохим, ибо оно не может дать ничего, кроме обмана широких трудовых масс.

И затем нужно считать за прямое недоразумение его утверждение, будто кадетам полновластная Дума нужна – она им не нужна; они хотели не полновластной, а «законодательной» Думы.

Письмо было встречено чрезвычайно резко не только со стороны большевиков; не могли, разумеется, согласиться с Плехановым и кадеты. «Речь» писала в ответ на его письмо:

«С точки зрения партии народной свободы, если есть какой-нибудь лозунг, употребления которого надо избегать, как не только двусмысленного, но и крайне опасного, то это именно есть лозунг „полновластной Думы“» [П: XV, 335].

«Речь» находила нефантастическим лишь требование ответственного министерства и читает нотации Плеханову о том, что партия народной свободы никогда не требовала осуществления власти Думой, превращенной во временное правительство.

В Милюкове говорил реалист, человек дела (правда, буржуазно-либерального), и не ему было поддерживать фантастический план единой и столь шаткой платформы, если бы он и согласился, то лишь для обмана народа. Но такое согласие он мог дать не Плеханову, за которым не осмеливались идти даже меньшевики, он мог бы делать любой обмен и не без удовольствия, если бы было за что.

Плеханов даже после этого ответа не понял своей жестокой ошибки. Он пишет:

«Партия народной свободы требует „осуществления власти… думским министерством, опирающимся на доверие большинства народных представителей“. По мнению „Речи“, это очень хорошо; по моему же мнению, это так относится к тому, что мне кажется хорошим, как расстояние от Москвы до Твери относится к расстоянию от Москвы до Петербурга. „Об этом можно спорить“, – как любил говорить когда-то один из моих литературных противников, но „взаимно исключать друг друга“, кажется, нет оснований: ведь, люди моего образа мыслей не могут быть против „думского министерства“; ведь, „думское министерство“ заключается в их политических стремлениях, как часть заключается в целом; неужели „Речь“ этого не понимает?» [П: XV, 336].

«Речь» это прекрасно понимает, но «Речь» знает также нечто другое, что Плеханову небезызвестно.

«„Речи“ вообще не нравится идея народа, известным образом настроенного и обладающего „всей полнотой власти“. Потому-то она и хочет не единовластной, а только полувластной Думы. И ей неприятно входить даже и в самые кратковременные соглашения с людьми, отстаивающими идею народного полновластия; она боится, что такие соглашения, при всей своей кратковременности, могут увеличить силу распространения опасной, – с ее точки зрения, – идеи» [П: XV, 336 – 337].

Выходит по Плеханову, что не то что социал-демократия рискует усилить кадетов, заключая с ними на общей платформе соглашение, а, наоборот, конституционные демократы боятся проиграть, боятся усилить революцию.

Выходит таким образом, что его «полновластная» – революционная: это совершеннейшая ошибка, разумеется. Несомненно, кадеты боялись всяких разговоров о каком бы то ни было полновластьи, ибо они прекрасно знали, что полновластье народного представительства есть завершение революции, а какой кадет хотел ее завершения? Им нужно было приостановить революцию, они хотели уступочек и полусвободы, но отнюдь не полновластного представительства. Они правели с каждым часом, и всякие разговоры о том, чтобы их поддерживать для упрочения каких-либо отвоеванных позиций для следующего шага вперед, были лишь пустыми разговорами и вредной иллюзией.

Что мог означать повторяемый им тем не менее в этой же статье совет поддержать даже эту партию «полусвободы», как не абсолютную растерянность? Ничто не могло доказать ни врагам, ни друзьям, будто Плеханов остался тем, чем был. Поэтому, когда он пытается в ответ кадету Фридману доказывать, что он остался тем же, чем он был, а изменились все другие – впечатление получается именно такой совершеннейшей растерянности.

В чем основной недочет в рассуждениях Плеханова? Прежде всего, разумеется, в том, что он с самого начала принял за синоним буржуазной демократии кадетскую партию. На самом же деле это было непростительной ошибкой.

В буржуазной революции нельзя не поддерживать буржуазных демократов, а раз это так – выводит Плеханов, – значит поддерживай кадетов. Вся ошибка вытекала из первого упомянутого нами допущения. На самом-то деле, ведь, к числу буржуазных демократов принадлежали все, начиная от социалистов-революционеров и правее до кадетов включительно, и дело социал-демократического политического деятеля, как совершенно справедливо и неоднократно подчеркивал Ленин, – заключается в том, чтобы посмотреть и взвесить, какая из этих буржуазно-демократических партий является носительницей подлинной способности к борьбе тех буржуазно мещанских масс, которые представляют они. Подойти с этой точки зрения означает неизбежно осудить позицию Плеханова, ибо было несомненно, что в момент революции кадетская партия не выражала ни настроения, ни интересов боевой части буржуазной демократии (крестьяне и городские мещане, которые тянулись к народническим партиям), ни ее денежной части (которая чувствовала исключительную тягу к октябристам и монархистам): кадеты выражали тот промежуточно-интеллигентский слой, который в революции менее всего представлял силу. Не следует при этом путать вопрос ни с количеством полученных кадетами голосов в Первую Думу, ни с историей реакционных годов, когда более или менее долгое время кадетская партия стала выражать интересы и мнения городского служилого люда и средней буржуазии, – тому был ряд других причин, на которых мы останавливаться не можем подробно. Важно отметить, что ошибка Плеханова, присущая всей тактике меньшевизма в большей или меньшей степени, имела именно эти источники.

Мы не можем тут же не отметить, что самый факт выступления Плеханова на страницах буржуазной газеты был беспримерным нарушением и партийной дисциплины, и тем более установившейся в социалистическом мире традиции.

5.

Все начало 1907 г. заняли выборы во Вторую Думу. Перипетии этой борьбы нас здесь мало интересуют, тем более, что непосредственно в ней Плеханов принимал очень мало участия.

Остановимся несколько на его письмах – «Заметках публициста», – направленных к своему оправданию и к обоснованию своей позиции. Будем только очень кратки, ибо, как ни старается Плеханов придать этим письмам характер теоретического обоснования своей тактики, реально в них теория никак с его практикой не связывается, и его общие теоретические рассуждения кажутся роскошными лоскутками, пришитыми к чужому поблекшему одеянию.

Желая доказать кадетскому публицисту, что именно он является последовательным, а большевики уклонились от старой социал-демократической линии, Плеханов обвиняет их (большевиков) в том, что они поддаются иллюзиям массы и что они плохо знакомы с тем, как и насколько отстала масса в России.

«Марксисты говорят: наши стремления являются сознательным выражением бессознательного процесса развития. И это совершенно верно в той мере, в какой они правильно понимают этот бессознательный процесс. Но чтобы правильно понять его, недостаточно идти „впереди“ всех иллюзий массы. Наоборот! Нужно уметь критиковать эти иллюзии и нужно иметь гражданское мужество не оставлять светильник критики под спудом. Вот в чем первая обязанность вождя. Я полагаю, что Парвус лучше сделал бы, если бы прямо сознался в своей ошибке. Он ошибся не один: ошиблись многие, почти все» [П: XV, 246].

Да иные от ошибок в эпоху революции пострадали основательно, и всего сильнее потрясенным вышел из этого испытания сам Плеханов, ибо кроме этого прекрасного свойства держать высоко «светильник критики» нужно еще кое-что, чтобы не блуждать бесцельно и не дезориентировать ни себя ни ту массу, которую ведет вождь.