«Спор о том, „бойкотировать“ Думу или „не бойкотировать“, сводился к вопросу о том, на что следует решиться ввиду указанной альтернативы: принять ли участие в конституционном движении народной массы или же повернуться к нему спиной, объявив, – как это сделал Ленин весной 1906 года, – что Дума стоит не на большой дороге нашего освободительного движения. Наши идеологи пролетариата, – в своем тогдашнем большинстве, – предпочли повернуться спиной к движению того самого народа, который они хотели уверить в превосходстве своих политических „лозунгов“. Этим они дали печальное доказательство того, что „не понимают своих собственных принципов“. Они верили в чудодейственную силу своих „лозунгов“ и не подозревали, что признание народной массой справедливости этих „лозунгов“ может явиться только „последствием этих ошибок“, т.е. ее собственно политического опыта» [П: XV, 228].

Хуже извратить картину того, что было, и большего непонимания происшедшего нельзя было обнаружить. «Конституционное движение народа» – это звучит прямым сарказмом и над конституцией Виттевской Думы, и над движением народа, который (подлинный настоящий народ, а не кадетская партия) показал на улицах, в деревнях и на фабриках, как он умеет бороться вне Думы.

Но конституционное движение народа имеет для Плеханова подсобное, вспомогательное значение, оно служит ему оправданием для его новых тактических построений. Идеологи пролетариата (т.е. большевики) ошиблись тогда, переоценив свои силы.

«Все те немногочисленные и более или менее непоправимые промахи, которые сделаны были идеологами пролетариата в продолжение 1906 года, объясняются преувеличением своих сил со стороны этих идеологов, стремлением опередить революционный процесс развития. Чтобы избежать в будущем повторения подобных ошибок, необходимо устранить эту общую причину, необходимо проникнуться тем убеждением, что стремление опередить исторический процесс развития не может привести ни к чему, кроме частых и жестоких поражений» [П: XV, 235].

Менее туманно это означало поддержку в новых выборах кадетов. Предстоящие выборы имеют колоссальное значение.

«И, готовясь принять участие в них, идеологи пролетариата должны решительно освободиться от всякого доктринерства» [П: XV, 237].

Смысл этого прорицания еще более прост: идеолог пролетариата, если он не хочет покрыть имя свое позором, должен поддерживать кадетов.

«Не затушевывайте противоречий, обнаруживайте их, – поскольку вы способны на это, – со всем жаром убеждения; но умейте показать, что именно в интересах дальнейшего развития этих прогрессивных по своему существу противоречий необходимо поразить реакцию, не отступая перед нужными для этой цели избирательными соглашениями. Вот только и всего. И сим победиши!» [П: XV, 239].

Для победы над реакцией – избирательные соглашения, а с кадетами – Учредительное Собрание?

Или Плеханов забыл слова Кузьмина-Караваева, этот ужас либерального профессора перед народным «мы сами возьмем»? Он сам ответил в свое время этому кадетскому «знамению времени»:

«История ясно говорит, что прочна только та свобода, которая была взята народами. Но г. Кузьмин-Караваев боится такой свободы. Нечего сказать, хорошо его свободолюбие»[П: XV, 174],

– издевался он, разбирая статью Кузьмина. Все это он не забыл, но примирить со своей новой позицией (или скорее новой сдачей старых позиций) он не мог иначе, как сделав еще несколько шагов вправо.

Таким движением вправо была выдвинутая им идея «полновластной Думы». – Думы, у которой должна была по замыслу Плеханова быть сосредоточена вся полнота власти. Оправдывая свой более чем странный лозунг, он пишет:

«Это – общая формула, в которую каждая партия будет на место алгебраических знаков ставить желательные ей определенные арифметические величины. Кадеты не могут представить себе полновластную Думу так, как должны представлять ее себе социал-демократы. Но и тем, и другим нужна полновластная Дума. Поэтому и те, и другие обязаны бороться за нее» [П: XV, 333].

Но «полновластная Дума» это еще ничего конкретного не говорит. Тем лучше, – отвечает Плеханов.

«Именно потому, что эта общая формула в своем алгебраическом виде совершенно точно выражает самую насущную теперь, – и для „левых“, и для „крайних левых“, – политическую задачу, она даст возможность и тем и другим сохранить всю полноту всех остальных своих политических и социальных требований. Становясь на ее точку зрения, вовсе нет надобности предварительно „урезать“ эти остальные требования. Нет надобности потому, что полновластное народное представительство само есть предварительное условие осуществления всех остальных политических и социальных требований всех передовых партий. Без него ни одно из них не осуществится. Когда оно будет налицо, тогда начнется борьба за подстановку в общую алгебраическую формулу определенных арифметических величин, и тогда левые партии станут в боевой порядок против крайних левых. Но теперь у нас вместо полновластной Думы есть пока только полновластный г. Столыпин. Поэтому теперь и левые, и крайние левые партии обязаны вместе выступать против тех, которые не хотят полновластного, а пожалуй, и вовсе никакого народного представительства. Это ясно, как дважды два – четыре» [П: XV, 133 – 134].

Этот ответ Ленин назвал «сенатским разъяснением».

На самом деле, подобно всем такого сорта разъяснениям, оно приспосабливало решения съезда и конференции к своим оппортунистическим построениям и тактике дня. Полновластная Дума появилась в результате попыток создать не только избирательные соглашения, но и выработать для них единый лозунг. Единый лозунг в избирательной кампании всех оппозиционных правительству партий – таков был смысл этого, вызвавшего много недоумений, письма.

Письмо это тем характерней, что написано оно как раз несколько дней спустя после того, как собралась конференция и вынесла совершенно точное и определенное постановление о самостоятельных избирательных лозунгах. Какое влияние оно оказало на борьбу двух направлений? Оно прежде всего своей чрезвычайной последовательностью обнаружило логику меньшевистской позиции.

Не может быть соглашений на первой стадии избирательной кампании без единой избирательной платформы – вот мысль, которую высказывали непрерывно большевики и которую безусловно подтверждал Плеханов, – подтверждал тем, что сам, будучи безоговорочным сторонником таким соглашений[48], выставил в качестве избирательной платформы полновластную Думу[49]. А что такое общая платформа, как не идейный блок? Идейный блок с кадетами есть не что иное, как самая неприкрытая сдача социал-демократических и пролетарских позиций.

Да и самый лозунг «полновластная Дума» в самом благоприятном для Плеханова случае не означал ничего иного, как то, что он окончательно дезориентировался в конкретной обстановке России.

Выбирать Думу, которая будет полновластна, на основании закона 11 декабря, под наблюдением и при терроре столыпинской полиции, было по меньшей мере фантастикой; но даже, если считать, что это требование в какой-либо мере было бы реализуемым, что дало бы оно рабочему классу? Плеханов находит, что при помощи такой единой платформы удалось бы победить черносотенцев. Но странно как Плеханов не мог понять, что при создавшихся тогда условиях, когда кадеты сражались против левых именно этим аргументом – «борьба с черносотенной опасностью», – прикрывая таким образом свою боязнь «левой опасности», – как он не мог понять, что его «полновластная» играет объективно роль, очень выгодную для кадетов.

Сам Плеханов допускает различное понимание полновластной Думы. Как же можно выставлять для непосредственной агитации лозунг, который будет истолкован по-разному разными «сторонами», договаривающимися для совместной борьбы?

48

Читатель «Товарища» ставит первый вопрос:

«На какой стадии выборов должны произойти избирательные соглашения?» [П: XV, 333],

– на что Плеханов отвечает:

«Так как у нас нет перебаллотировок, то соглашения должны иметь место на первой стадии; иначе они явятся хорошей горчицей после скверного ужина» [П: XV, 333].

49

На второй вопрос читателя:

«Какова могла бы быть общая избирательная платформа левых и крайних левых партий?» [П: XV, 333],

– он отвечает прямо:

«На второй вопрос нет и не может быть другого ответа, кроме этих двух слов:

Полновластная Дума!» [П: XV, 333].