Вся утопичность и ненаучность подобного построения очевидны. Но это очень важно для понимания психологических причин движения Плеханова вправо, особенно стремительно пережитого им после октября-декабря. Отсюда же и нетрудно понять, почему он считал захват власти не только «утопией», но и «вредной утопией». Отсюда и его, на первый взгляд странное, а на самом деле очень интересное и не без остроумия подмеченное, замечание.

«Далее. Заметьте, мы с Лениным, с одной стороны, очень близки, а с другой – далеки друг от друга. Ленин говорит: „Мы должны доводить дело революции до конца“. Так! Но вопрос в том, кто из нас доведет до конца это дело? Я утверждаю, что не он» [П: XV, 74].

А кто же? Не меньшевики ли, у которых не хватало смелости (я говорю об общественной смелости, конечно) делать неизбежные выводы из своей основной посылки о подъеме революции? Плеханова в такой непоследовательности упрекнуть нельзя было, он ставил все точки над i, но поскольку он это делал – он отходил от меньшевиков, да и кроме того сам Плеханов не мало был осведомлен насчет того, что он не представляет то воззрение, которое имеет много шансов на внушительную победу в рядах пролетарской партии.

Непосредственно вслед за съездом Плеханов предпринял обоснование той позиции и той тактической линии, которую избрало большинство съезда в «Письмах о тактике и бестактности».

2.

Объединительный съезд принял предложение меньшевиков о создании социал-демократической фракции в Думе; было сказано, что всюду, где не были еще закончены выборы, следует прекратить бойкот и участвовать в них.

Но не успели съехаться депутаты и не успела сконструироваться Дума, как произошел первый и основной конфликт между Думой и правительством. Выставленные Государственной Думой требования были отклонены Горемыкиным безусловно. По поводу этого резкого конфликта Плеханов обращается к рабочим с открытым письмом, горячо призывающим

«не поддаваться провокации, не увлекаться речами искренних, но неразумных людей» [П: XV, 89],

призывающих к оружию, ибо их агитация сделает рабочих орудием реакции.

«„Революционеры нападают на Государственную Думу, – говорит себе Горемыкин, – это очень хорошо теперь, когда наш отказ исполнить требования Думы приведет к столкновению между нами и ею. Чем ниже падет Дума в глазах народа, тем слабее станет он поддерживать ее, и тем легче будет зажать ей рот, а если понадобится, то и вовсе разогнать ее. А с революционерами я справлюсь потом посредством пулеметов“.

Товарище рабочие!

Вы непременно должны расстроить этот план г. Горемыкина. Не смущайтесь тем, что в Думе господствуют буржуазные партии. Не потому ненавидит Думу г. Горемыкин, что в ней преобладает буржуазия, а потому, что буржуазия, преобладающая в ней, требует свободы для всех (!? В.В.) и земли для крестьянства (! В.В.).

Не против буржуазии направлен отказ г. Горемыкина, а против всего народа. И весь народ должен заставить г. Горемыкина пожалеть об этом отказе; весь народ должен единодушно поддержать Думу» [П: XV, 89 – 90].

Это было горячо, но мало убедительно. В целях спасения революции (которая не может быть иной, как рабочей резолюцией) передать руководство буржуазии, а самому рабочему классу взять на себя скромную задачу поддержки либеральных кадетов – это никак не уживалось с учением о гегемонии пролетариата, во имя которого и в осуществление которого, якобы, Плеханов и выдвигает свою новую теорию.

Да и советы все построены на чрезвычайно шатком основании общих утверждений, которые не могут не быть крайне схематичными и ограниченными. Так, например, кадетская буржуазия совсем не была склонна требовать свободу для всех и землю – для крестьян, далее поддержать Думу рабочий класс мог только внедумским давлением, а оно отнюдь не похоже на то, что требует Плеханов. От такой поддержки не сдобровать прежде всего либеральной, кадетской Думе!

Такая безоговорочная поддержка Думы со стороны Плеханова шла значительно далее того, что принял съезд, но этого нужно было ожидать. Плеханов не мог не додумать до конца мысль, высказанную съездовским большинством, а конечный пункт логики этой мысли именно и была поддержка кадетов.

«Письма о тактике» представляют большой интерес, на них следует задержаться несколько, в них Плеханов пытается теоретически обосновать тактику большинства съезда, т.е. ту самую, которая привела его к безоговорочной поддержке кадетов.

«Говорить о нынешней тактике нашего пролетариата значит говорить об особенных политических задачах, выдвинутых перед ним нынешним политическим моментом» [П: XV, 95],

задача тем более трудная, что принципиальные общие основы тактики партии приобрели для большинства членов партии значение предрассудка.

«Трудность состоит для нас не в том, чтобы сознать противоположность интересов буржуазии и пролетариата. В наших рядах сознание этой противоположности приобрело уже, можно сказать, прочность предрассудка. Трудность состоит в том, чтобы, сознавая эту противоположность и поступая всегда и вполне сообразно этому своему сознанию, определить те приемы нашей деятельности, которые дали бы нам возможность использовать – в интересах освободительного движения пролетариата – нынешнее оппозиционное настроение нашей буржуазии» [П: XV, 95].

Задача трудная, ее успешное решение сделает честь любому вождю партии пролетариата. Но совершенно необходимым предварительным условием успешного решения вопроса являются не только теоретические знания, но и знакомство с действительностью, а следовательно – умение видеть границы, где «оппозиционное» движение и настроение буржуазии перестает действовать в интересах освободительного движения пролетариата. Вместо этого анализа конкретной обстановки и соотношения борющихся классовых сил внутри России Плеханов прибегает, как и полагается в теоретических работах, к помощи цитат Маркса, ссылка на которого тем менее убедительна, что мнения Маркса приводились, не считаясь с теми конкретными условиями, когда и по поводу чего они были высказаны.

Он говорит:

«Маркс прекрасно понимал, что либеральная германская буржуазия боролась с абсолютизмом вовсе не ради интересов пролетариата.

Основатель теории исторического материализма яснее, чем кто-нибудь другой, видел истинную подкладку либеральных стремлений. Но в то же время, и именно в качестве исторического материалиста, он не мог не презирать рассуждения людей, смущавшихся или возмущавшихся тем вполне естественным обстоятельством, что политические представители буржуазного класса преследуют буржуазные цели. Он говорил: „Пролетариат не спрашивает, относятся ли буржуа к народному благу, как к своей главной или как к своей побочной цели, хотят ли они или нет воспользоваться пролетариатом, как пушечным мясом. Пролетариат спрашивает не о том, чего хотят буржуа, а о том, к чему они вынуждены. Он спрашивает, чтó более облегчает ему достижение его собственных целей: современный политический порядок или же господство буржуазии, к которому стремятся либералы“ и т.п.

Этим самым вопрос переносится, – согласно всему духу Марксова учения, – из субъективной области в объективную, из области соображений о нравственных свойствах либеральной буржуазии в область политического расчета.

И нам, сторонникам учения Маркса, давно уже пора бы перенести вопрос в эту последнюю область. Таким перенесением мы спасли бы себя от многих бестактностей и многих промахов» [П: XV, 97 – 98].

Мысли совершенно резонные, но бьющие как раз самого же Плеханова. На самом деле, объективно что вынуждена была делать, скажем, господствовавшая в то время в Думе партия либеральной буржуазии, – кадеты? Они были вынуждены идти на сделку с царизмом, и это невзирая на свои прекрасные слова и декламации насчет свободы, народного представительства, прав народа и т.д. Что означала при этих условиях поддержка кадетов? Разве не ясно должно было быть всякому революционеру, что, как раз с точки зрения политического расчета, этот момент всего менее благоприятствовал тактике оппортунистической поддержки кадетов. Для партии пролетариата тактика поддержки либеральной буржуазии была самой непрактичной. При создавшихся конкретных российских условиях не эта, а как раз другая группа буржуазной демократии – крестьянство – была объективно вынуждена довести борьбу до конца, хотя субъективно она, быть может, менее того сознавала, чем следовало бы. Тут-то как раз и следовало забыть шаблоны, чтобы избежать промахов.