Но что дадут эти столкновения и к чему они приведут, к чему они могут привести при наличии царского правительственного аппарата и военного механизма? Правильно, что войска – большой аргумент, но его нужно расшатать, по мнению Плеханова.

«Наша резолюция указывает на один из путей, ведущих к этой цели. Столкновения Думы с правительством заставят зашататься не одного военного. Вот и все. Где же вы открываете здесь антиреволюционную ересь? Наша резолюция не ставит вопроса: или мирная работа в Думе, или революция. Она говорит: Дума, как орудие таковой революционной агитации, которая приведет нас к Учредительному Собранию. – Это для нас не единственное орудие, это и не главное орудие. Но это одно из важнейших орудий, и пренебрегать им – значит делать огромную политическую ошибку» [П: XV, 78].

Дума, как орудие революционной агитации, Дума с кадетским большинством в качестве пути к Учредительному Собранию [см. П: XV, 79 – 81], – нужно было обладать исключительным оптимизмом в оценке силы «бессильной Думы». Бойкотировать Думу, чтобы иметь возможность вести внедумскую борьбу декабрьскими методами, использовать Думу (или вернее выборы в нее) для этой борьбы – такова была позиция революционного крыла социал-демократии.

Из этого различия в оценке текущего момента и создавшейся ситуации вытекало и различие в оценке текущей тактики партии. В то время, как меньшевики, и наиболее последовательный из них – Плеханов, ратовали за Думу, ратуя таким образом объективно за поддержку кадетов, большевики переносили центр тяжести на необходимую подготовку к предстоящему (по убеждению обеих фракций) подъему революции. Необходимо немедленно приступить к непосредственной подготовке рабочего класса к восстанию, – говорили большевики, выдвигая на обсуждение съезда вопрос о вооруженном восстании. Вы заговорщики, – кричали в ответ меньшевики, – вы переносите центр тяжести нашей деятельности к «технике заговора», вы хотите навязать нашей партии обязанность вооружать народ.

«Мы думаем, что такого обязательства партия взять на себя не может, и это мы выражаем в нашей резолюции. По нашему мнению, положение дел таково: только силой народ может вырвать права у тупых сторонников реакции, но эта сила пока еще не достигла надлежащих размеров, ее надо увеличивать путем агитации; поэтому наша резолюция обращает главное внимание на необходимость революционной агитации; с другой стороны, наши противники полагают, что момент для решительного столкновения уже наступил, поэтому в их резолюции главное место отводится технической подготовке к восстанию; в этом и заключается различие наших взглядов. Резолюция так называемых „большевиков“ прямо говорит, что вооруженное восстание является в настоящее время не только необходимым средством борьбы за свободу, но уже фактически достигнутой ступенью движения; я решительно отрицаю это» [П: XV, 84].

Отвечая на ссылку тов. Луначарского на пример пруссаков после Иенского поражения, Плеханов сказал:

«Пруссаки видели, во-первых, что с Наполеоном необходимо бороться, а во-вторых, что для борьбы у них еще нет достаточно силы, и они сосредоточили свое внимание на подготовке масс населения к борьбе с французами; они сократили срок военной службы и организовали военное дело так, что через прусские полки в короткое время прошла значительная часть населения. Вот то же нужно делать и нам; нам надо подготовлять население к нашему военному делу, а этого не сделаешь технической подготовкой; для этого необходима широкая революционная агитация» [П: XV, 85].

Это противопоставление характерно: почему революционную агитацию нельзя было совместить с непосредственной подготовкой и обучением рабочих искусству восстания? Тов. Орловский [Воровский] прекрасно отметил эту слабость Плеханова:

«Тов. Плеханов указал, что мы должны подражать примеру пруссаков после Иенского поражения: поднимать и организовывать массы. Он выразился буквально: „Нужно, чтобы через наши полки прошло возможно более народа“. Совершенно согласен! Чем больше рабочих пройдет через наши полки – партийные организации и, в частности, боевые дружины, – тем лучше. Это совершенно большевистская постановка вопроса, и, если т. Плеханов внесет ее в свою резолюцию, я думаю, мы скоро столкуемся. Если же мы по-прежнему будем толковать о восстании, как о социальном явлении, то предлагаю вовсе не принимать никакой резолюции» [IV: 379].

Его аргумент бил его же и поддерживал только позиции большевиков. Это на мой взгляд лишний раз подчеркивает, какая была реальная непримиримая разница между его старой позицией революционного социал-демократа и его новой, меньшевистской, позицией.

Товарищ Варский справедливо отметил, возражая Плеханову:

«Вся разница состоит в том, что Дума, по мнению т. Плеханова, может сыграть и сыграет роль Конвента Великой Французской революции. Но я думаю, что это иллюзия, что в России нет элементов для создания из Думы Конвента. Значит, если революция будет развиваться дальше, то центр ее будет не в Думе, а в восстании» [IV: 385].

Так только вопрос и мог стоять:

«если верно, что революция развивается, то ее центром может быть только восстание».

Но если для понимания всей позиции Плеханова и его тактического построения было очень важно хорошо выяснить суть и влияние конституционных иллюзий, то для понимания субъективной побудительной причины его правой концепции, приведшей его к поддержке кадетов, была особенно важна его теория «гарантий от реставраций», которую Плеханов развивал в докладе и заключительном слове по аграрному вопросу.

Он рассуждал:

«Чтобы разбить деспотизм, необходимо устранить его экономическую основу. Поэтому я – против национализации теперь; когда мы спорили о ней с социалистами-революционерами, тогда Ленин находил, что мои возражения были правильны. Ленин говорит: „мы обезвредим национализацию“, но, чтобы обезвредить национализацию, необходимо найти гарантию против реставрации; а такой гарантии нет и быть не может. Припомните историю Франции; припомните историю Англии; в каждой из этих стран за широким революционным размахом последовала реставрация. То же может быть и у нас; и наша программа должна быть такова, чтобы в случае своего осуществления довести до минимума вред, который может принести реставрация. Наша программа должна устранить экономическую основу царизма, национализация же земли в революционный период не устраняет этой основы. Поэтому я считаю требование национализации антиреволюционным требованием. Ленин рассуждает так, как будто та республика, к которой он стремится, будучи установлена, сохранится на вечные времена, и в этом-то заключается его ошибка. Он обходит трудность вопроса с помощью оптимистических предположений» [П: XV, 69].

Но разве из того положения, что нет никаких гарантий от реставрации, следует, что в революции передовому классу следует самому сознательно ограничить свои требования? сузить свои задачи?

Как раз наоборот, отсутствие гарантий и диктует выставлять в моменты натиска все, чтобы в моменты отступления осталась хотя бы часть. Ленин пишет Я.М. Свердлову:

«Будем требовать всего в смысле „общедемократического натиска“: при успехе получим все, при неуспехе – часть; но, идя на бой, ограничиваться требованием части нельзя» [Л: 47, 225].

Не так, по-видимому, думал Плеханов.

Не касаясь по существу вопроса о том, насколько резонен его этот аргумент в защиту муниципализации против ленинской национализации, – следует отметить, что приведенный отрывок из речи показывает, что одной из основных забот Плеханова после октября стал вопрос о том, чтобы закрепить додекабрьские завоевания. Это не означало отнюдь, что он был противником больших завоеваний, это следует понять в том смысле, что Плеханов не верил в силу, мощь, достаточную сознательность рабочей революции и считал, – по принципу лучше меньше, да прочней, – что в задачи наиболее сознательной и передовой части пролетариата входит не борьба за дальнейшее расширение революции непосредственно, а попытка закрепить уже пройденную ступень, чтобы облегчить дальнейшую борьбу за расширение революции.