«Моя мысль [об участии в выборах] осталась неразвитой по той простой причине, что я сам считал ее неприемлемой для нашей партии. А неприемлемой для нашей партии она казалась мне потому, что критерий, которого я держусь в своих суждениях о нашей тактике, слишком непохож на тот, к которому прибегает в суждениях этого рода бóльшая часть моих товарищей» [П: XV, 55].

Каков тот критерий, которого придерживается Плеханов, – мы уже знаем: – развитие политического сознания рабочих и крестьян.

«Пусть мне докажут, что бойкот Думы даст новый толчок этому развитию, и я стану самым горячим сторонником бойкота, ни на волос не изменяя при этом себе, так как я останусь верен основному положению того, что я назвал бы, пожалуй, философией марксистской тактики: лучше всех других тот тактический прием, который больше всех других способствует развитию самосознания интересующих нас слоев населения» [П: XV, 55].

Рассуждая вообще, нет ничего плохого в этом принципе: – это – один из самых общих и самых основных тактических принципов партии пролетариата. Но для данного конкретного случая его необходимо было расшифровать. Расшифрованный большевиками, он, этот принцип, принял вид бойкота Думы. Было ли это справедливо? Несомненно. По крайней мере исходя из тех посылок, о которых я выше говорил.

Обратное решение было бы прямым признанием того, что революция кончилась, что она идет на ущерб. Какие имелись в начале 1906 г. данные для этого? Все говорило, наоборот, за то, что на ближайшее время следует ожидать новой волны, которую следует всеми силами и всеми средствами превратить в девятый вал для самодержавия. Ибо не только не были сколько-нибудь решены элементарные, жизненные вопросы пролетариата, – стояли нерешенными еще вопросы, которые подняли всю крестьянскую Русь, не удовлетворена была ни в какой мере даже радикальная буржуазия.

Демократическая революция не только не завершена, она только еще начинает в реальных, конкретных формах осуществляться и может быть реализована лишь Учредительным Собранием, которого и требует почти весь революционный народ.

«Либо мы должны признать демократическую революцию оконченной, снять с очереди вопрос о восстании и стать на „конституционный“ путь. Либо мы признаем демократическую революцию продолжающейся, ставим на первый план задачу завершения ее, развиваем и применяем на деле лозунг восстания, провозглашаем гражданскую войну и клеймим беспощадно всякие конституционные иллюзии» [Л: 12, 219 – 220].

Так стояла альтернатива, и никакого реального основания для решения ее в духе Плеханова не было.

«Если бы это было так, то наше участие в выборах в самом деле было бы совершенно излишне и даже очень вредно. Тогда можно было бы только удивляться тому, что народ, требовавший Учредительного Собрания, принимает участие в выборах в Думу. Но ведь, это не так! П. Орловский принимает свое желание за действительность» [П: XV, 57 – 58],

– возражает Плеханов, и, возражая таким образом, он проявляет не трезвый учет конкретной обстановки, его уверенность в то, что требование Учредительного Собрания не есть требование народа, а представляет собою результат «психологической аберрации», не продиктовано холодным анализом фактов: – этих фактов он не знал. Либо знал крайне недостаточно: вся его тактика была построена на глубочайшем скептицизме, на неверии в силу «народа», на заранее предпосланном допущении, что все равно никакого совместного рабоче-крестьянского нападения на царизм невозможно до тех пор, пока «весь народ» не будет требовать Учредительного Собрания:

«В действительности Учредительное Собрание требовал далеко не весь народ. А нужно, чтобы он весь его требовал (курсив мой. – В.В.). И наша реакционная бюрократия делает все от нее зависящее для того, чтобы заставить народ потребовать Учредительного Собрания. И в народе все больше и больше развивается настроение, из которого может выйти такое требование. Но именно только развивается. Это целый процесс, и мы еще не в конце его, мы даже, пожалуй, еще не в середине» [П: XV, 58].

Это написано не в 1904 году, а в самый буйный момент революции, после декабря! Если народное «настроение развивается», значит революция не окончена, значит молчаливо принимается за бесспорное основное допущение большевиков, что революция развивается. Основой для построения своей тактики он избрал другой критерий, чем Ленин: – степень сознательности «народа». А где резче мог проявиться его скептицизм, как не здесь?

Но мыслимо ли строить свою тактику на принципе: «пока весь народ»? Весь народ требует Учредительного Собрания – это отнюдь не означает, что вся 120-миллионная Россия без различия классов стоит за Учредительное Собрание. Это означает – это должно означать, иначе всякая революция была бы делом безнадежным, – что авангард передовых революционных классов – рабочих и крестьян и даже радикальной мелкой буржуазии – выставляет это требование и борется за него. Является ли это действительно мнением этих классов? – означает иначе: – являются ли эти партии выразителями их интересов и взглядов? Решить этот социологический вопрос можно, но он не должен затемнять истинную природу борьбы и ее задачи.

Это был последний этап его движения к меньшевизму. Он на протяжении слишком двух лет проделал путь от ортодоксально-последовательной точки зрения революционного марксизма к меньшевизму, причем начало 1906 года есть время его окончательного перехода на точку зрения меньшевиков.

Но в № 5 «Дневника» он еще критикует меньшевиков, и не без большого остроумия, а – что главное – не без большого основания.

«Так называвшиеся у нас меньшевики в своих тактических рассуждениях были всегда ближе к истине. Но подойти к истине вплотную им всегда мешали два обстоятельства: во-первых, опасение того, что „большевики“ объявят их „оппортунистами“. Это опасение нередко заставляло их придавать своим правильным решениям вид отвлеченной революционности, опутывавшей их густым туманом фразеологии. Пример: их знаменитое „революционное самоуправление“, ничего никому не выяснившее и многих сбившее с толку. Во-вторых, их esprits forts отличаются большим пристрастием к схематизму. Это пристрастие сильно и неприятно поражало меня на их конференции. Некоторые „меньшевики“ так и говорили там: „В такой-то и такой-то резолюции должна быть дана схема нашего будущего движения“. Нечего и говорить, что в этом пристрастии к схемам нет ни одного атома марксизма. Но не мешает прибавить, что это-то пристрастие и придает их тактике вид какого-то… – скажу, пожалуй, не находя сейчас лучшего выражения, – педантизма. Они решают, например, участвовать в выборах. И это прекрасно. Но в их головах сидит схема, наперед намечающая разные „фазы“ будущего нашего общественного развития. Поэтому они спешат прибавить: будем участвовать в выборах, но только до такого-то момента, а после этого момента мы поступим вот так и вот эдак» [П: XV, 58 – 59].

Зло и не без ехидства отмечено. Действительно, в меньшевиках вмещались эти две души в едином теле. Но, ведь, и то сказать, хорошо было Плеханову быть последовательным до конца, когда он не встречался непосредственно с рабочими и не испытывал на себе их давление, а, ведь, практики-меньшевики здорово ощущали на себе это непрерывное давление, толкающее их на «схематизм», на «педантизм», на «непоследовательность» с целью спасти основное меньшевистское воззрение.

Однако не следует думать, что критика Плеханова от этого становится более правильной по существу: это есть критика меньшевизма справа, он блестяще доказывает лишь, что, будь последовательней, меньшевики должны были бы прийти к позиции Плеханова, но не более. Критику слева дал Ленин. С обоих флангов одинаково бичевали непоследовательных меньшевиков. Но между этими двумя критиками была огромная разница. Ленин жестоко обрушился не только на меньшевиков, но и на эту правую позицию Плеханова, который находил даже меньшевиков слишком смелыми с их требованиями «революционного самоуправления».