Ясно – почему: – декабрь показал, что не только крестьяне, но и рабочие нуждаются в том, чтобы их на таком «благодарном» предмете агитации, как Государственная Дума, поднять до необходимого уровня сознательности.

Разве это не показывает, что он рассуждал исключительно теоретически и был совершенно незнаком с конкретной ситуацией в России, с рабочим классом, с уровнем его развития и с ростом его политического сознания? Разве это не обнаруживает источник и природу его скептицизма?

К вопросу о выборах в Думу он вернулся, вынужден был вернуться несколько раз в следующих номерах своего «Дневника».

На целый год с лишним Государственная Дума стала в центре тактических споров в рядах социал-демократов, поэтому мы остановимся несколько на нем.

7.

Государственная Дума, вырванная у самодержавия октябрьскими всеобщими стачками и вереницей предшествовавших массовых боевых выступлений, вначале почти всеми революционными партиями рассматривалась как недостаточная уступка, и до декабря, пока движение шло в гору, надежды росли и лозунг «Учредительного Собрания» господствовал и воодушевлял. Даже в рядах меньшевиков была очень немалая часть, стоявшая за бойкот Думы и продолжение борьбы за Учредительное Собрание. Но после декабря меньшевики целиком отошли от этой позиции, и социал-демократы опять разделилась на два резко отгороженных лагеря.

Разгорелась жестокая борьба и прежде всего вокруг вопроса о том, что есть поражение декабрьского революционного шквала? Два различных решения этого основного вопроса прекрасно формулированы Лениным.

«Не нужно было браться за оружие, говорят одни, призывая к выяснению рискованности восстания и к перенесению центра тяжести на профессиональное движение. И забастовки 2-я и 3-я и восстание были ошибками. Другие же полагают, что нужно было браться за оружие, ибо иначе движение не могло подняться на высшую ступень, не могло выработать необходимого практического опыта в делах восстания, не могло освободиться от узких сторон одной только мирной стачки, исчерпавшей себя в качестве средства борьбы. Для одних, следовательно, вопрос о восстании практически снимается с очереди, – по крайней мере, впредь до новой ситуации, которая заставила бы нас еще раз пересмотреть тактику. Приспособление к „конституции“ (участие в Думе и усиленная работа в легальном профессиональном движении) вытекает отсюда неизбежно. Для других, наоборот, именно теперь вопрос о восстании ставится на очередь на основании практически приобретенного опыта, доказавшего возможность борьбы с войсками и наметившего непосредственные задачи более упорной и более терпеливой подготовки следующего выступления. Отсюда лозунг: „долой конституционные иллюзии!“ и отведение легальному профессиональному движению скромного, во всяком случае, не „главного“ места» [Л: 12, 177 – 178].

Разногласия по тактике партии в вопросе о выборах в Думу были лишь одной частью общих тактических разногласий. «Долой конституционные иллюзии!» – диктовалось уверенностью в том, что революция не только не потерпела окончательного поражения, а поднялась на высшую ступень своего развития, и задачи партии сводятся к тому, чтобы подготовить, собрать и сорганизовать рабочий класс для следующего и решительного нападения на самодержавие. Я не ставлю здесь вопрос о том, насколько правилен учет борющихся революционных сил. Теперь историкам ретроспективно ничего не стоит доказать, что уже в январе 1906 г. было достаточное количество видимых признаков наступающего перелома. История теперь по-видимому прочно установит тот факт, что декабрь является высочайшим пунктом развития первой русской революции. И с этой точки зрения разумеется, поскольку был ошибочен учет конкретной ситуации, должна была быть ошибочной и тактика, построенная на нем. Но в том-то и дело, что история пишется ретроспективно, в то время как тактика строится на сегодняшнем дне, по горячим следам событий и расчет на завтра нередко оказывается ошибочен. Революционер не обладает «аптекарскими весами». Для наших целей крайне важно не столько история, сколько сохранение субъективной оценки событий того времени, только при таком условии мыслимо сравнение воззрений и тактических лозунгов.

Таким образом если «именно теперь вопрос о восстании ставится на очередь», как говорит Ленин, то участие в выборах в Думу на основе избирательного закона 11 декабря означало бы несомненное и преступное затемнение сути вопроса для широких масс. С одной стороны, проповедовать борьбу за Учредительное Собрание, а с другой – участвовать в выборах в Государственную Думу – означало бы именно такое затемнение вопроса.

«Как бы мы ни смотрели на вещи, как бы мы ни толковали своих взглядов, какие бы мы ни выставляли оговорки, во всяком случае, участие в выборах неизбежно имеет тенденцию порождать мысль о подмене Учредительного Собрания Думой, о созыве Учредительного Собрания через Думу и т.п. Показывать лживость и фиктивность представительства в Думе, требовать созыва революционным путем Учредительного Собрания и в то же время участвовать в Думе – это тактика, способная в революционный момент лишь сбить с толку пролетариат, лишь поддержать наименее сознательные элементы рабочей массы и наименее совестливые, наименее принципиальные элементы из числа вождей этой массы. Мы можем заявить о полной и полнейшей самостоятельности наших социал-демократических кандидатур, чистой и чистейшей партийности нашего участия, но политическая обстановка сильнее всех заявлений. На деле не выйдет, не сможет выйти сообразно этим заявлениям. На деле получится неизбежно, вопреки нашей воле, не социал-демократическая и не партийная рабочая политика при теперешнем участии в теперешней Думе» [Л: 12, 170].

Поэтому именно большевистская конференция в Таммерфорсе приняла резолюцию, в которой, объявляя решительную борьбу «этой, как и всякой иной» подделке народного представительства, одновременно советует

«всем партийным организациям широко использовать избирательные собрания, но не для того, чтобы производить, подчиняясь полицейским ограничениям, какие бы то ни было выборы [в Государственную Думу], но чтобы расширить революционную организацию пролетариата и вести во всех слоях народа агитацию решительной борьбы с самодержавием» [Л: 12, 166].

Мартов утверждает, что Ленин на конференции согласился на бойкот лишь под давлением делегатов с мест. Если это и так, то оно в высшей степени знаменательно и лишний раз доказывает, что В.И. Ленин был одарен совершенно исключительным чутьем действительности. В Таммерфорсе в декабре, когда еще не были точно известны подлинные размеры поражения, он чувствовал это поражение и пытался строить тактику партии на этом еще недостаточно уясненном предчувствии. Во всяком случае спустя много лет Ленин в «Детских болезнях левизны» писал, что в то время как бойкот Булыгииской думы был правилен и обогатил пролетариат превосходным опытом, бойкот Первой Думы был ошибкой:

«Ошибкой, хотя и небольшой, легко поправимой, был уже бойкот большевиками „Думы“ в 1906 г.» [Л: 41, 18].

Но ни это совершенно справедливое мнение Ленина поздних лет, ни его таммерфорсское мнение не говорит нисколько против большевиков. Оно только показывает, до какой степени глубокая вера во временный характер поражения прочна была в сознании членов нашей партии. Только на передовых пунктах были заметны проявления наступающего спада революционной волны, а вся многомиллионная Россия еще поспевала к декабрю. Поэтому партия так решительно была настроена, поэтому делегаты заставили Ленина встать на защиту бойкота. До какой степени сильна была идея бойкота, показывает то обстоятельство, что даже меньшевики не осмелились до самого объединительного съезда практически приступить к нарушению тактики бойкота. Недаром Плеханов откровенно признал, что его точка зрения на Думу была неприемлема даже для его товарищей.