Это результат простого обмана зрения: новый Ленин развивал основные положения, высказанные старым Лениным, только новый Плеханов отходит в сторону, и поэтому естественно ему должно было казаться, будто Ленин поклонялся чему-то новому: если путь, проделанный Плехановым, принять за прямую, то тогда все прямые воистину должны казаться зигзагами.

Возражает Плеханов и на те слова Ленина, которые он направил против Аксельрода за его боязнь запугивать либералов.

«Мы вообще не можем руководствоваться в своей деятельности паникой и страхом буржуазии. Ну еще бы! Конечно, нет! Это – аксиома. Но такую же аксиому представляет собой и та мысль, что мы в своей деятельности должны руководствоваться тем соображением, что мы не должны без надобности пугать тех, которые в данное время могут быть полезны нам» [П: XIII, 178].

Без надобности! Революция уже у порога, все общественные слои так или иначе готовятся к ней, а рабочему классу говорят: «осторожней, чтобы не пугнуть какого-нибудь князя Трубецкого» [см. Л: 9, 81 – 82] – это уже нечто большее, чем «без надобности»: еще рабочие только готовятся поднять кулак против царизма, а уж интеллигентские нянюшки цепляются за его руки и кричат: «не создавай паники, ты превращаешь твою кампанию в рычаг для реакции» [см. Л: 9, 80].

Разве Ленин был не прав, когда говорил:

«Пугаясь уличных листков, пугаясь всего, чтó идет дальше цензовой конституции, гг. либералы всегда будут бояться лозунга „демократическая республика“ и призыва к вооруженному всенародному восстанию. Но сознательный пролетариат отвергнет с негодованием самую мысль о том, чтобы мы могли отказаться от этого лозунга и от этого призыва, чтобы мы могли вообще руководиться в своей деятельности паникой и страхами буржуазии» [Л: 9, 82].

Плеханов возмущенно вопрошает Ленина:

«Разве в письме редакции „Искры“ речь идет об отказе от лозунга „демократическая республика“ и от призыва к вооруженному восстанию? Пусть Ленин потрудится указать мне то место письма, в котором он вычитал это. Он не укажет такого места, потому что его нет и быть не могло. Редакция „Искры“ говорила нечто прямо противоположное» [П: XIII, 177].

Почему же нечто противоположное? Последовательность и логика прежде всего! Или мы теперь выставляем свои неурезанные лозунги и готовим свою организацию к вооруженному восстанию – тогда не миновать пугнуть кое-какую часть либеральной буржуазии, либо мы не хотим пугать, пугаемся призраком запуганного либерала, тогда вывод не делать – значит быть очень непоследовательным человеком.

Плеханов напоминает, что тактика запугивания есть тактика анархизма. Правильно, но Ленин и не держался этой тактики, он лишь не хотел не только запугивать «общество», но не позволял, чтобы и его самого запугивали, – только и всего.

«Новый Ленин находит, что именно в настоящий момент преступно переносить центр тяжести с обращения к правительству на обращение к земству. Тут уже я не скажу: „верно!“, потому что тут – или умышленная путаница, достойная самого пушистого лисьего хвоста, или невольное „недоумение“, простительное только зеленому гимназисту, как выразился Энгельс в полемике с Ткачевым. Обращение обращению – рознь. К правительству мы „обращаемся“, стараясь повалить его, а к обществу мы „обращаемся“, стараясь побудить его к более энергичной борьбе с правительством и… и, – как выражался старый Ленин, – продиктовать ему „положительную программу действий“. Ларчик открывается, как видите, совсем просто» [П: XIII, 182].

Не так просто, во всяком случае, для Аксельрода, чей ключ к тому ларчику, который смастерил Плеханов, никак не подходит. Не Ленин, а именно Аксельрод упустил из виду первое «обращение» и перенес центр тяжести и все внимание в своем плане на второе обращение. Ленин же говорил прямо, напоминая Аксельроду, куда следует обратить особую силу удара: на правительство. Первый вид «обращения» – говорил Ленин – в момент, когда мы переживаем начало революции, есть доминирующая забота революционера, из него второй вид обращения сам собой вытекает.

«Товарищи, осуждающие нас, согласны с нами в том, что России предстоит теперь пережить не пролетарскую, а буржуазную революцию. Но, между тем как мы советуем пролетариату, – которому суждено сыграть главную роль в этой буржуазной революции, – своевременно позаботиться о том, чтобы в начинающейся борьбе приняли участие все те буржуазные элементы, которые только могут участвовать в ней, – наши мнимо-радикальные товарищи хотят, чтобы буржуазная революция совершена была силами одного пролетариата» [П: XIII, 182 – 183].

Это не так. Никто не советовал сделать буржуазную революцию в России силами одного пролетариата. Ниже мы будем иметь случай подробно говорить о движущих силах революции и различных решениях этого вопроса.

«Мы, – „оппортунисты“, – хотели бы хоть отчасти свалить тяжесть предстоящей политической борьбы с плеч пролетариата на плечи буржуазии.

Они, – „радикалы“, – хотят, чтобы эта тяжесть целиком легла на спину пролетариата» [П: XIII, 183].

Повторяю, насчет того, чтобы «целиком», мы еще поговорим ниже, но главное все-таки в том (как это Плеханов не понимал?), что русская буржуазия в силу исторического прошлого России не способна была с самого же начала идти дальше «конституции» и что, следовательно, волей-неволей вся забота об окончательной демократизации России целиком должна была лечь на плечи пролетариата и его ближайшего союзника – крестьянства.

Странное впечатление оставляет на читателя эта брошюра. Направленная в защиту Аксельрода и уснащенная вполне достаточной дозой всяких крепких слов по адресу Ленина, она не оставляет у читателя впечатление, очень благоприятное для Аксельрода. Наоборот, Плеханов старательнейшим образом обходит все те пункты, где Аксельрод явно ошибался и на которые особенно жестоко нападал Ленин. Это была очень странная защита Аксельрода. Спустя восемь лет Ленин, перечисляя заслуги и революционные моменты в деятельности Плеханова после II съезда, писал об этой его брошюре, что в ней

«Плеханов защищал аксельродовский план земской кампании таким образом, что обходил молчанием как раз главные ошибки его» [Л: 25, 133, прим.],

т.е., говоря проще, во всех главных пунктах, где Аксельрод ошибался и Ленин критиковал, Плеханов молчанием соглашался с последним.

Это не без основания Ленин считает за заслугу Плеханова. Именно в эти полгода – конец 1904 и начало 1905 года – революционный темперамент Плеханова сказался с особой силой.

3.

Но еще не успели закончить спор о земской кампании и сама земская кампания едва стала выходить на более или менее широкую дорогу либеральных требований, как грянула революция. Всем известное кровавое воскресенье было началом первой русской революции. Уже теперь не могло быть никаких сомнений насчет того, что революция наступила.

Было совершенно очевидно, что великая революция в России уже факт, и сообразно с этим надлежало и решить вопрос о задачах социал-демократической рабочей партии.

Как отозвался Плеханов? Не менее определенным и пламенным призывом к подготовке к вооруженному восстанию.

Статья «Врозь идти, вместе бить» [П: XIII, 188 – 197] представляет замечательный образец того, как высок был революционный темперамент Плеханова, когда он освобождался от «конкретной» России. Рационалистическое построение тактики, соответствующей конкретным условиям, ему все время после 1904 года не удавалось, ибо сами конкретные условия были ему незнакомы.

Но тогда, когда революционные подъемы освобождали его из-под этой угнетавшей его отсталой конкретности, тогда в нем заговаривал «якобинец», и необузданной революционностью он очень близко подходил к Ленину.