Еще некоторое время после того, как за ним захлопнулась крышка, «Генрих IV» продолжал взывать оттуда. Постепенно протест его от мычания перешел на откровенно собачий лай, а еще через некоторое время превратился в «кукареку». Вскоре петушиный крик оборвался храпом.

Я откинул крышку корзинки.

— Прости, — сказал я.

Это было жестоко. У меня всегда сжималось сердце, когда я с ним так поступал. В самом деле, будь я на его месте, если бы из-за меня погибли мать и все братишки-сестренки, серьезно сомневаюсь, ограничился бы я одним «мыканьем» и выпучиванием глаз, вступая в схватку с ногами хозяина.

12

Я приблизился к сладко посапывающей Книге Песен.

Ноги ее были вытянуты вперед, идеально ровно.

Руки аккуратно сложены на коленях.

Тут же лежала выскользнувшая книжка комиксов.

Книга Песен никогда не следила за сюжетом. Она просто листала страницы наугад, перемещаясь от сценки к сценке. Понравившиеся ей отдельные картинки она могла разглядывать без конца. Вот как она читала комиксы.

Книга Песен задремала на одной из любимых картинок.

Я осторожно глянул из-за ее плеча на сцену, разворачивающуюся под ее ладонями.

13

Я смотрел на спящую Книгу Песен.

14

Я положил руку поверх ее сложенных ладоней. Я хотел, чтобы Книга Песен знала, что я здесь.

Медленно, очень медленно Книга Песен просыпалась.

Сперва она заметила мою руку, потом пиджак, затем брюки и, наконец, после продолжительной, затянувшейся паузы заметила меня.

— А-а, — умиротворенно произнесла Книга Песен.

— Добро пожаловать домой.

15

Терпеть не могу трудные слова.

Когда я читаю что-то, написанное невнятными учеными словами, становится тоскливо. Просто трудно понять, к чему клонит автор.

Я не люблю трудные слова и все же время от времени сам ими пользуюсь. Господи, как же это тоскливо.

Мне нравятся слова простые вроде: «Добро пожаловать домой».

Мне нравится, если «Добро пожаловать домой» мне говорит Книга Песен, когда я возвращаюсь по вечерам.

Я незнаком с другими «Добро пожаловать домой».

Я поднимаю Книгу Песен из кресла-качалки и переношу ее на руках в постель.

— Ишь какая тяжелая…

— Спокойной ночи, — говорит Книга Песен.

И я выключаю свет.

16

Я зачитывал «Генриху IV» выдержки из «Пуританских прелестей детектива» Эрика Рутли.

«Наш двадцатый век можно уподобить „стальному человеку“, замкнутому в оболочку материализма, сверкающую и прочную. Этот человек из стали также обречен, хотя вряд ли даже поймет, что обманчиво прочная броня отрывает его от воздуха и почвы, которые нужны, как пища, гораздо больше, чем громкие слова и идеи.

Никогда еще око человеческое не было столь алчно, как в наши дни, никогда не находилось в таких отчаянных поисках, не рыскало по сторонам, поскольку искусство было отнято от него. Прискорбное непонимание, воспитанное низменными заблуждениями средних классов девятнадцатого века, привело искусство к ситуации самоубийства. Действуя против жажды наживы, которой одержимы средние классы, и пытаясь оздоровить искусство, современная детективная литература, вызревшая из готического романа, утратила контакт с публикой и замкнулась внутри мирка собственных эксцентрических странностей.

В результате детектив стал особым, чисто техническим приемом, он утратил чувство истинного предназначения и стал бесконечно утонченной формой игры для специалистов, для этаких мандаринов, свысока глядящих на остальное общество, отщепенцев, избравших убежище на необитаемом острове, в одиночестве предаваясь интеллектуальным упражнениям.

Призыв Раймонда Чандлера прорвался сквозь всю вековую историю романа загадки и разрушил стены, воздвигнутые теоретической эстетикой. Вот почему, вне всяких сомнений, он услышан сегодня многими, хотя даже они смутно понимают истинное его значение. Тем же, кто остается глух к его обращению, Чандлер манифестирует бессмертную роль искусства, роль, к которой оно призвано и которую призваны исполнять мы. Обступаемый художественными образами, но лишенный корней, своей естественной цели, современный человек неуклонно движется к кризису, природу которого легко можно предугадать».

Внезапно «Генрих IV» насторожил уши.

В дверь зазвонили.

— Там кто-то пришел, — закричала Книга Песен из кухни.

Отложив книгу, я направился к двери.

— Кто там?

Ответа не было.

Я открыл дверь.

Четверо гангстеров стояли на пороге.

Часть третья

САЙОНАРА, ГАНГСТЕРЫ

I

«Мне так жаль»

1

За дверью находились четыре личности, «засвеченные» на стендах «Разыскиваются. Особо опасны».

У каждого, как и у нас, было свое имя.

«Молчаливый Гангстер» с плотно сжатыми губами переступил порог.

«Мелкий Гангстер» зашел за ним, вскинув ствол автомата, и объявил, что для нас же лучше держать рот на замке.

«Толстый Гангстер» вступил следом, облизывая «чупа-чупс» и принося извинения за внезапное вторжение.

Последним оказался «Красивый Гангстер».

Книга Песен молчком схватилась за мою руку.

— Нам нужно получить урок поэзии, — заявил «Красивый Гангстер».

— Что, прямо здесь?

— Да.

Я повернулся к Книге Песен.

— У нас будут занятия. Приготовь доску и стулья.

2

— Добрый вечер, господа, — приступил я. — Прежде чем начнем, хотелось бы прояснить одно обстоятельство: грабить у нас совершенно нечего. Ценностей здесь никаких.

— Не бойся, Шерлок. Какие идиоты станут громить нищебродов? — рявкнул «Мелкий Гангстер». — Мы здесь совсем по другому делу.

— Вас понял.

Я встал у доски, взяв кусочек мела.

— Не двигаться! — закричал «Мелкий Гангстер».

Он целил в меня из автомата — ствол был направлен прямо в сердце.

— Что там у тебя в руке? — отрывисто спросил он.

— Мелок.

— Зачем? Что ты собирался им сделать?

— Я думал, приступим к занятиям.

— Вот с этим?

— Да.

— Ну-ка дай на него посмотреть. Только не вздумай бросать — пристрелю! Медленно подойди и передай мне — руки сразу вверх!

Осторожно взяв мелок, «Мелкий Гангстер» стал вертеть его в пальцах. Мелок раскололся надвое.

— Начинка внутри — тоже мел?

— Совершенно верно.

— Так что ты собрался делать с этой штукой?

— Проводить классные занятия.

— Точнее — что такое «классные занятия»?

— Это не так просто объяснить.

— Пытаешься нас надуть?

— Что вы!

— Ну ладно. Что ты там вякал насчет «классных занятий»?

— Это когда все собираются и думают обо всем, что лежит на сердце.

— Вот как? Просто думаешь — и все?

— Думать — это не так просто, как кажется. Труднее всего найти момент, чтобы начать думать.

— И с чего начинать?

— С чего угодно. Поэтический процесс может начаться в любую минуту.

— Значит, в этом классе надо просто начать думать?

— Да.

— И ты хочешь сказать, что в этом твоя работа?

— Верно.

— Хорошо устроился, ублюдок! Ну ты и жох. Да ты знаешь, что это такое? Это же настоящее разводилово.

— Тут я с вами не согласен.

— Так о чем, говоришь, надо думать?

— О правде.