* * *

Походкой трудной и несмелой Хромой выходит на каток, В колючих пальцах скомкан белый Хрустящий носовой платок. Он странных лиц не замечает, Он тайным смехом не смущен, — На мой насмешливый поклон Кивком небрежным отвечает. И вот — подняв сухие веки, Внимательно глядит туда, Где зачинает танец некий Полукрылатая орда. И напряженно ждет чего-то В скользящем мареве катка, — Необычайного прыжка Или паденья, или взлета.

* * *

Такая правда не терзает, Но сушит душу и гнетет, Такое чувство не цветет, Но ползает иль оползает. О поздняя любовь моя, Мое крылатое паденье, — Какое в сердце пробужденье, Какая в помыслах змея! Пусть нет ей пищи — и не надо, — Она от голода страшней; Чем голодней, тем больше в ней Змеиной лютости и яда.

* * *

Шуршит, ползет, неуловимым телом В пустой траве струится, как вода, — На влажном брюхе, синевато-белом, Лазурь небес блистает иногда. Свилась в кольцо, распрямилась, пылится Заросшая бурьяном колея — Так в ревности высокой шевелится Моей любви несытая змея.

* * *

О родине последние слова, О той стране, где молоды мы были, — Послушай, друг, мы, кажется, забыли, Как шелестит днепровская трава. Что наших чувств и наших слез уроки? И научились ли мы в горестях чему? Отбыты все условия и сроки, Но сердце вновь стремится к одному. Степной курган и птица на кургане, Татарские седые времена, — Как жаждет нас степная целина В лазоревом своем сокрыть тумане! За грудью грудь, или зерно к зерну, Не поглотить, но воспринять любовно, Всю плоть в себя вместить единокровно, В беззвездную живую глубину. Чем старше мы, бездомней и всесветней, Чем больше знаем о добре и зле, Тем сладостней отдать одной земле Сердечный жар и холод многолетний.

* * *

Противоречий не ищи В душе моей, их слишком много, — Но всем речам — одна дорога, — Прислушайся и замолчи. Душа томится в муке тайной, Трепещет жилка на виске, — Ночь пахнет степью и Украйной В пустом парижском кабаке. В час расставанья и печали Мы оба сердцем расцвели, — Как долго счастьем мы скучали, Как счастливы мы быть могли —

* * *

Впервые я узнал желанье, Любовь и тела и души, Тебя как агнца на закланье Веду в полуночной тиши. Впервые встала предо мною Ты после стольких, стольких дней Сестрой, любовницей, женою И музой чистою моей. Молюсь и припадаю к чуду, — Благослови тебя Господь. Так — с духом дух и с плотью плоть Прощаю всё, но не забуду.

* * *

Ты нежности просила у меня — И нежен я, как ты хотела, Во мраке ночи и при свете дня Слова любви шепчу несмело. Красавиц дерзких слушать не хочу, Беседу полюбил иную, У ног твоих признательно молчу, Не упрекаю, не ревную. И нет во мне задора прежних дней, Ни гордости былой, ни злобы, — Что ж стала ты смиренней и грустней, Как будто мы несчастны оба?

* * *

Я освещен закатом бурным, Увенчан шапкой снеговой, Я взор полусокрытый свой Скрестил во льдах с лучом лазурным. Ничто, ничто моей мечте Теперь противиться не смеет, Лишь захочу — и вихрь взвеет В неизмеримой высоте. Мое паденье здесь нарушит Движенье медленных снегов, Оно засыплет и задушит Огни вечерние лугов. И сердце, верное когда-то, Развеется в звенящий прах, И эхо грозное в горах Играть им будет до заката. Но белой смерти не пошлю Предателям с моей вершины, — Я умер сам во мгле долины, — Не ненавижу, не люблю. Одно отчаянье возносит Меня к мерцающим звездам, Но ничего, ни здесь ни там, Душа не хочет и не просит.