СЕНОВАЛ

Ночью прошлой спал — не спал я На душистом сеновале, — Не во сне ли целовал я, Не во сне ль меня ласкали? Я не знаю, мне казалось, Что плечо во тьме белело, Что томилось, отбивалось И горело чье-то тело. Мне привиделось — приснилось На душистом свежем сене — Чье-то сердце рядом билось И упрямились колени. Мне привиделось, что рядом Кто-то плакал и смеялся, И изорванным нарядом, И руками закрывался. А потом, изнемогая, На груди моей могучей, Трепетала грудь другая Всё доверчивей и жгучей. И сегодня, как с похмелья, Я качаюсь, будто пьяный; Вспоминаю запах зелья, Блеск очей да рот румяный.

ПОХМЕЛЬЕ

Повернулся и сел в постели; На часах — непривычно рано; В коридоре шаг скрипели: — «Скоро ль выспится там обезьяна?» Встал. Накинул пальто небрежно, Дотащился к окну спросонок… Был сентябрь голубой и нежный, Как пятилетний ребенок. Чуть погладил виски и щеки И шепнул, на морщины глядя: — «Всё-то пьешь, пропиваешь сроки, — Право, бросил бы лучше, дядя?» Хорошо головой с похмелья Прислониться к холодной раме… Пахнул двор золотистой прелью, И хотелось, как в детстве, к маме. Легкость, легкость и кротость божья! Так нетрудно любить и верить, И гореть покаянной ложью, И прощенных обид не мерить.

СТИХИ

I Я себя не жалею давно, И тебя пожалеть неохота — Вон горит золотое руно На картонном щите дон Кихота. Златорунная шерсть холодна, Ненадежны картонные латы, — Хорошо на скале чугуна Вырезать исступленные даты. Проводить по глубокой резьбе Тепловатой рукой без обиды, Вспоминая о мифах Колхиды, О щите, о руне, о тебе — II Давно моей бессоннице знаком Печальный стыд ненужного рассвета — В подвале сторож прогремел замком, В воображеньи — выстрел пистолета. — Быть иль не быть? — Мучительный вопрос Я про себя решу, быть может, вскоре; Уж оснастил неведомый матрос Ладью мою в беззвездном Эльсиноре. Уже бежит пустынная волна В иную ночь предвестницей решенья, И древняя Ирония — луна — Встает обломком кораблекрушенья.

ИЗМЕНА

Вот комната моя. Она низка, В ней громкий звук до шепота придавлен; От стертых ковриков до потолка Здесь каждый дюйм растоптан и отравлен. Тебя томят жестокой наготой До желтизны прокуренные стены? О, этот воздух, ветхий и густой, Почти готов слепиться в плоть Измены. Уже всплывают пыльные зрачки, Мохнатой бабочкой висят на шторах, И маятника легкие щелчки — Как бег убийцы в дальних коридорах. Зачем в графине вспыхнул и потух Багровый свет? Откуда эти блики? Измена рядом, — напряженный слух За тишиной угадывает крики. Она вбежит, любовь моя, крича, — И упаду, весь пол зальется кровью — Из глаз твоих две змейки, два луча, Сбегут ко мне, от шторы к изголовью.

* * *

Я не ищу с врагами примиренья И близости с друзьями не бегу, Но ни любви, ни злобы, ни презренья Не подарю ни другу, ни врагу. Да, сердце знает страсти и движенья, Тайник души прохладен, но не пуст, И часто томный жар изнеможенья Касается моих дрожащих уст. Но и сраженный не ищу союза С другой душой, желанья одолев — Пою один, и чутко вторит Муза Мой одинокий сумрачный напев.

БЕГСТВО

Я разгадал несложный твой обман, Не опускай прищуренного взора, — Ты только тень, веселый дон-Жуан, Кочующая греза Командора. Пускай вдова склоняется нежней, Пусть предается полуночной чаре, — Могильный камень бредит перед ней, Перебирая струны на гитаре. 1 Нет, не догнать последнего трамвая. В асфальт неспешно втаптывая злость, Кварталов шесть прошел пешком, зевая, В седьмом — швырнул обломанную трость. Иль в поздний час мы над собой не властны? Какие грузы вызрели в душе! Вон женщина безмолвно и бесстрастно Пересекла пустынное шоссе. Лицо в тени, — но легкий шаг так странен, Но узкий след мучительно знаком — О, ты ли, ты ль скользнула, донна Анна, Постукивая четким каблуком? Быть может, бред, но помню ночь иную, — Все шорохи сливались в тяжкий звон, — И он пришел, терзаясь и ревнуя, Гранитный муж, ответить на поклон. Остановись! На площади безлюдной, На перекрестке, — бездыханный труп — Я вспоминал мучительно и трудно Огонь твоих, о, донна Анна, губ. Твой слабый крик, и глаз тревожный пламень, И теплый мрак кладбищенских садов, — Я звал тебя, но грудь давили камни, Развалины погибших городов. Века, гранит и мертвые колени, Как две горы, вросли в мою гортань, — Мне памятник сказал сегодня: — встань И будь моей запечатленной тенью.