* * *

В заносы, в бунт простоволосый, Но поскорей, но поскорей, — В разрытый щебень, под откосы, Без тормозов, без фонарей, По голым рельсам, отцепляясь Иль прицепляясь на ходу, А трехдюймовка, накаляясь, Волчком, запущенным на льду, А ночь, вытягивая шею, По-вдовьи кутаясь в платок, — И зарево, треща, над нею С шестка летает на шесток — Офелия, о нимфа! Нежной Болотно-сумрачной водой, Фатой венчальной белоснежной Под угасающей звездой — Или седая, неживая Или иная, не своя, Забившись в уголок трамвая, С корзиной старого белья, — Десятилетьями без цели, Лишь что-нибудь еще сказать, — И так, в могиле иль в постели Лежать и плакать и взывать, И заклинать и, заклиная, Не верить и молчать, — хоть раз, Во сне, быть может, вспоминая, Офелия! — Коснуться глаз —

* * *

Над Росью, над моей рекой, Где розовые скалы в воду Как в зеркало, — еще такой — С разгона головой в свободу, — Веслом натруженным гребя, В дырявой лодке плоскодонной, В одну тебя, в одну тебя, В одну тебя еще влюбленный, Переплывая синеву, Лазурь опущенного взгляда, В Александрийскую листву, В ветвистую прохладу сада, По старой Гетманской в зарю, К таинственной звезде Полярной, К мечтательному фонарю, К наклонной каланче пожарной, К годам, где старая печаль Персидской поросла сиренью, — Хотя б на миг один причаль Взволнованной счастливой тенью — Над Белой Церковью луна, — И льется летняя истома На труп зарезанного сна, На мусор нежилого дома, На милые твои черты, — И вновь, в движенье поворотном, Луна спокойно с высоты В прозрачном воздухе дремотном —

* * *

Софье Прегель

И если так, и если даже Бельмо слепое в словаре, Она со мною, та же, та же, — Зарубкой свежей на коре. Вся в шуме листьев, в блеске, в громе, В ударе гулком под ребром, В измене старой, в новом доме, В глазах невидящих и в том, Как ночью нехотя с окраин, Больное сердце торопя, По лестницам вползает Каин, Зубами черными скрипя, И в том, как ложка, разливая, Над паром въедливым дрожит И падает и, остывая, Как труп на скатерти лежит — Так возникает, — непохожей, Себя сама не узнает, Но здесь уже, в костях, под кожей, И, кажется, еще поет — Тем голосом, тем страшным звуком, Подслушанным среди волков, И только сердце ржавым стуком Считает время у висков — Не отпущу и не забуду, Не разлюблю, — за каждый год, За каждый камень, здесь и всюду, В пустыне всех земных широт.

* * *

Среди вокзальных наставлений Играя шляпой иль ключом, Случайно, без приготовлений Коснуться призрака плечом — И в первый миг не замечая Ни холодка, ни ветерка, Но спутникам не отвечая, Кого-то потеснив слегка, Вдруг вырваться нетерпеливо Из рук, терзающих еще, И гладить, гладить молчаливо В толпе занывшее плечо — Ни судороги, ни ожога, Но долго повторять потом — О, ради Бога, ради Бога, — Внезапно пересохшим ртом — И спотыкаясь о ступени, Роняя вещи на ходу, Взывать вослед скользящей тени — — Уже иду, уже иду! — А там, сквозь вечность проплывают Голубоватые черты, В вечернем дыме тают, тают — Уже не ты, уже не ты —

1956

* * *

Подходит смерть, и странно мне прощанье С самим собой на чуждом языке, — Как будто чувств подложных завещанье, Забытое на пыльном чердаке. Так странно мне признаться, что без цели Блуждал я столько беспокойных лет, Что суждено мне умереть в постели, Что выпьет с горя добрый мой сосед, Что на пять лет по третьему разряду Чужой земле мой прах передадут, Потопчутся, поговорят что надо, И наскоро всплакнут — и отойдут. Но я услышу, вечность проникая, За Бояркой вечерний стук колес, — То дачный поезд, окнами мелькая, Уже уходит в мир метаморфоз — Ночь первая надвинется сурово, Свое лицо правдиво обнажит, И по деревьям необычно ново Без шума темный ветер пробежит. Вторая ночь придвинется на смену, — Вздохнет вдовой, помедлит надо мной И озарит кладбищенскую стену Влюбленной в небо Пушкинской луной.