1931

ПЕНА

Гляди на клочья легкой пены, Но их напрасно не лови, — Мы умираем от измены, Мы умираем от любви. Оставь душе ее свободу, Но пламень сердца укроти, — Случайный ветер тронет воду — За легкой пеной не лети. Пусть блеском солнечным упьется Иль схлынет на морское дно, Пускай о камень разобьется, Слезой свернется — всё равно. Она была и перестала, И быть иною не могла, — Чужим движеньем трепетала, В чужом паденьи умерла.

1934

* * *

Чиновник на казенном стуле, Усердствуя, протер дыру, — Его начальственно ругнули, И он постиг: не ко двору. Стул очень быстро починили. Чиновник умер. В феврале Его семейно хоронили, Прилично предали земле. И кто-то отпечатал «В Бозе» На ленте кремовой венка, И снег на одинокой розе Сверкал, похрустывал слегка. И вдруг душа моя припала К дешевым лентам и цветам, — О, Боже мой! Как страшно мало Ты нам оставил здесь и там.

1944

РОЗЫ НА СНЕГУ

Дымятся розы на снегу, Их вьюга заметает пылью, — Проворный попик на бегу Трет белый нос епитрахилью. Трескучий холод кости ест, — Все разошлись мороза ради, — И только — розы, снег и крест, Приваленный к чужой ограде. И двое пьяниц, — землю бьют, Тяжелым заступом ломают, Продрогнув, крепко водку пьют И что-то грешное поют, Отроковицу поминают. И во хмелю своем, гордясь Ее невинной красотою, Уж не робея, не стыдясь, От ветра лишь отворотясь, Нечистой тешатся мечтою — Железная земля тяжка, — Гроб гулко ахает и стонет, Под грудой мерзлого песка Никто не смеет и не тронет. Она лежит, снегов бледней, На смертном иль на брачном ложе, И небо низкое над ней На вечность мутную похоже. Дымится куст, дымится твердь, Земля во власти мглы летучей, Безлюдье в темноте скрипучей, — Лишь ночь и ночь. Лишь смерть и смерть.

1944

* * *

Большие звезды недвижимы, И прочен камень под ногой; Лишь поздний ветер — мимо, мимо, — Грозит рассыпаться пургой. Без снега всё оледенело, Всё стало твердым и звенит, — Мороз и ночь целуют смело Холодный воск твоих ланит. Ты на постели белоснежной, На ложе девственно-льняном, — Так необычен профиль нежный При слабом пламени свечном. Но это ты, тебя я знаю, — Твои уста, твоя рука, — Я каждый шорох вспоминаю И каждый жест издалека. Былая страсть еще со мною, Я жду ответного огня, — Явись, явись, пускай иною, Пускай другой, но для меня. Могиле вечность только снится, За гробом вечность не нужна, Как снежный прах она дымится, Как камень падает она. Без наслажденья и без боли, Лишь маска мерзлого лица, Лишь краткий вопль в пустынном поле, Который длится без конца.

1945

* * *

Был музыкант — и больше нет, — Бредет с поминок дьякон хмурый. Ночь дует яростно в кларнет, Не затрудняясь партитурой. Труби, труби, жестокий рог, — Быть может, кто-нибудь услышит, — Клокочет вьюга вдоль дорог, Сугробы снежные колышет. Сквозь эту бестолочь и тьму, Сквозь эту злобную тревогу Стучатся ангелы к нему В его морозную берлогу. Трещит сосновая доска, Но не поддастся, не обманет, Работа плотничья крепка, Никто для вечности не встанет. Трубит до хрипа высота, Но ни свиданья, ни прощанья, — Так совершенна глухота Среди нестройного звучанья.

1946

* * *

Скрипят подошвы в тишине, Кадильный дым легко синеет, И роза в пышной белизне На крышке гроба леденеет. Но вот — опущен в землю гроб Движеньем ловким и проворным, И первый камень бросил поп, За ним старуха в платье черном. И я, смелея от стыда, Взял мерзлой глины, как велели, И долго целился туда, Где розы хрупкие белели — Еще вздыхали здесь и там, В сторонке говорились речи, Но холод припадал к устам, Покалывал тревожно плечи. И в повседневной суете Душа привычно опустела, — Лишь остывающее тело Рвалось к лазурной высоте.