S. Ilario

И всё смотрю на дальние селенья, На домики, бегущие к реке… Не выразить на бедном языке Души моей тяжелого волненья. Как хорошо! Как чисты и прекрасны Вон тех людей свободные труды, Как зелены их мирные сады, Как сладок их удел однообразный. Вот селянин, коричневый от зною, Свистя бичом, везет в повозке мать… Да как же я могу не пожелать Его осла, впряженного с зарею, Его земли, его оливы стройной, Его жены, и дома, и детей, И наконец, на склоне долгих дней, Кончины честной и спокойной? Ей, Господи! За что же мне Ты дал Мой ум раба, лукавый и мятежный, И мой язык, извилистый и нежный, И в сердце яд, и в помысле кинжал? Кто скажет мне, зачем на утре дней Изведал я кипенье винной пены, Минутных жен минутные измены И льстивое предательство друзей? Зачем, как труп, в огнях игорных зал Над золотом я чахнул боязливо И в смене карт забвенья ласке лживой Скудеющую душу доверял? Зачем…     Но вот пахнул морской туманный запах, И два священника в широкополых шляпах Проходят мимо. Звон. Вечерня началась. И в гору медленно они бредут, крестясь. Июнь 1911 — декабрь 1915 * * * На новом, радостном пути, Поляк, не унижай еврея! Ты был, как он, ты стал сильнее — Свое минувшее в нем чти. <1915>

На седьмом этаже

Подражание Брюсову Падучие звезды бесследно Сгорали, как звезды ракет, А я, исцелованный, бледный. Сидел у тебя на балконе. В небесном предутреннем склоне Мерцал полупризрачный свет. Внизу запоздалым напевом Гудел громыхающий трам… Юпитер склонялся налево, — И были мучительно грубы Твои исхищренные губы Моим безучастным губам. Потом я ушел. По асфальту Шаги, как упрек, раздались, А в сердце бесследно сгорали Томления страсти бессонной, И ты мне кричала с балкона: «Мне хочется броситься вниз!» <1915> * * * Сойдя в Харонову ладью, Ты улыбнулась — и забыла, Всё, что живому сердцу льстило, Что волновало жизнь твою. Ты, темный переплыв поток, Ступила на берег бессонный, А я, земной, отягощенный, Твоих путей не превозмог. Пребудем так, еще храня Слова истлевшего обета. Я для тебя — отставший где-то, Ты — горький призрак для меня. <1915?> * * * У строгого хозяина в дому — служанкою трудолюбивой — узнала многое, но мало что пойму, и не дано мне быть многоречивой. Ночь коротка, и день как колесо, — размерена и тяжела походка, и под ногой весь день поет песок, но остаюсь покладистой и кроткой. Доволен мой взыскательный хозяин и только изредка, смутясь, отводит взгляд от глаз моих, напоенных печалью, — почти полусобачьих глаз. <1915?>

Пэон и Цезура

Трилистник смыслов Покорствующий всем желаньям Таинственной владеет силой: Цезура говорит молчаньем — Пэон не прекословит милой… Но ласк нетерпеливо просит Подруга — и в сознанье власти Он медленно главу возносит, Растягивая звенья страсти. 14 января 1916

Весной

В грохоте улицы, в яростном вопле вагонов, В скрежете конских, отточенных остро подков, Сердце закружено, словно челнок Арионов, Сердце недвижно, как месяц среди облаков. Возле стены попрошайка лепечет неясно, Гулкие льдины по трубам срываются с крыш… Как шаровидная молния, сердце опасно — И осторожно, и зорко, и тихо, как мышь. <1916>

Про мышей

Вечер Пять лет уж прошло, как живу я с мышами. Великая дружба и братство меж нами. Чуть вечер настанет, померкнет закат — Проворные лапки легко зашуршат: Приходят они, мои милые мыши, И сердце смиряется, бьется всё тише. Шуршащей возней наполняется дом, — И вот, собираются все впятером: Приветливый Сырник, мой друг неизменный, Охотник до сыра, спокойный, степенный; Бараночник маленький, юркий шалун, Любитель баранок и бойкий плясун; Ученейший Книжник, поклонник науки, — Беседуя с ним, не почувствуешь скуки: Всё знает он: как, отчего, почему… Я сам очень многим обязан ему. За ними — Ветчинник, немножко угрюмый, Всегда погруженный в мышиные думы; На свете не мало узнал он скорбей — Сидел в мышеловке за благо мышей. Приходит и Свечник, поэт сладкогласный, Всегда вдохновенный, восторженно-ясный, Любимый мой Свечник, товарищ и друг… Как сладок с мышами вечерний досуг! Ведем разговор мы о разных предметах, О людях, о том, что прочел я в газетах, О странах чудесных, о дальних морях, О сказках и былях, о разных делах, О том, что халвы есть кусок на окошке, И даже — о кознях бессовестной кошки. Стихи свои Свечник читает нам вслух… Порою же мыши становятся в круг, Привычною лапкой за лапку берутся, Под музыку ночи по комнате вьются, — И, точно колдуя, танцуют оне, Легко и воздушно, как будто во сне… И длится их танец, как тихое чудо, И мыши всё пляшут и пляшут, покуда Зарей не окрасятся неба края, — А видят их пляску — лишь месяц да я. 6 февраля 1917