Охваченный угрызениями совести, он в задумчивости покрутил секретный волчок, затем покатал по столу сердоликовые шарики, потом попытался прогнать тоску с помощью своей точильной машинки, без всякого удовольствия, поскольку его раздражала собственная праздность и он искал себе оправдания. А оправданий не было, просто как — то скучно работать в четверг. Потому что ведь четверг — это почти конец недели, остается совсем мало времени, и это как-то не дает работать. Но у него еще целый час, он успеет совершить дневной рацион, это уже вопрос профессионального самосознания. Положив шарики и волчок на место за двумя магнитами — другой секрет, дававший ему сладостное времяпрепровождение, он наконец открыл досье Камеруна.

— О труд, святой закон природы.

Но тут зазвонил телефон. В ярости он выругался, вновь надел колпачок на ручку. Боже правый, в этой конторе ни минуты нельзя быть спокойным! Он сорвал трубку с рычага и надменно назвался в трубку.

— Да, месье, — сказал он вежливо, — я сейчас буду.

Ну вот, едва он собрался поработать, ударно поработать, его отрывают! Нет возможности спокойно делать свое дело! Какая мерзкая контора, право слово.

— Вставай, проклятьем заклейменный, — пробормотал он, вставая.

Что еще ему надо, этому Веве? — думал он в коридоре. — Ожидает ли его головомойка? Он остановился, расстегнул пиджак, почесал голову. Наверное, Веве его видел, когда они с Канакисом шли в кафетерий. Тьфу, да и наплевать! Он завтра вечером ужинает у зама генсека! Он вновь застегнул пиджак, энергично потянул за полы. И вообще, он теперь ведь «А». Но, подойдя к двери кабинета начальника, он тихонько постучал и вошел с выражением на лице, присущим рангу «Б».

— Присаживайтесь, — сказал Веве, бросив на него косой взгляд, и продолжал что-то писать, не поднимая головы.

Это был его обычный прием, чтобы поддержать авторитет, получить маленькое садистское удовлетворение и отомстить подчиненным за унижение, которое ему приходилось терпеть от вышестоящих. К тому же подобная наглость была безопасна и утешала его в том, что он не сделал карьеру (о, как легко, без всяких усилий, абсолютно естественно он тогда наносил бы визиты всяким Брольи и Холмонделям!). Вызывая к себе того или иного подчиненного, он развлекал себя тем, что заставлял их ждать более или менее долго, в зависимости от характера и занимаемой должности, и поводом чаще всего бывало недописанное замечание на листе-вкладыше в досье. (Эти вкладыши ван Вриеса были предметом восхищенной зависти других начальников и доводили до отчаяния сотрудников. Он прослыл великим мастером искусства сказать что-то, ничего не сказав. Этот патологически осторожный чиновник был способен нацарапать дюжину фраз, которые казались наполненными смыслом, но при внимательном прочтении не имели даже намека на это и таким образом снимали с него всякую ответственность. Такой уж был у этого тупицы талант, ничего не сказать на нескольких страницах.)

Сегодня утром он счел благоразумным подвергнуть маленького интригана, непостижимым образом попавшего в милость в кругах, которые ван Вриес называл «высшие сферы», совсем недолгому ожиданию. Он отложил ручку, поднял большие больные глаза и приветствовал дружеской улыбкой маленького засранца, того, кому он был обязан унизительным ощущением — видеть, как кого-то из его подчиненных повысили по прямому указанию сверху, через его голову, без его ведома, даже без предварительной консультации, чтобы он хоть как-то сохранил лицо.

— Как дела, Дэм?

Адриан ответил, что все нормально, и, взбодрившись от такого начала, сел поудобнее, а в это время дверь открылась под напором столика на колесиках, который ввезла в кабинет официантка. Ван Вриес предложил ему чашечку кофе, он поблагодарил. Но такие знаки внимания со стороны начальника не скрасили печали, вызванной видом чайничка: таким чайничком пользовались все директора, тогда как простые служащие имели право только на одну чашку чая. Он решил как — нибудь поговорить об этом с Кастро и какими-нибудь другими сослуживцами в ранге «А». Да, нужно составить коллективное письмо от всех «А» в хозяйственную часть, дабы прекратить это безобразие и добиться права на чайничек, пусть не такой красивый, как у директоров, но чайничек, черт подери! И к тому же история с таким письмом дала бы ему возможность связаться с разными сослуживцами в ранге «А», с которыми он еще не был знаком, и пригласить их в гости.

Официантка вернулась со второй чашкой, налила чаю и вышла. Ван Вриес сказал что-то забавное на ее счет, что для него было вовсе непривычно, и это было оценено по заслугам подчиненным, который разразился громогласным хохотом. (Адриан Дэм часто дико хохотал, но по разным поводам, в зависимости от собеседника. Если это случалось в разговоре с вышестоящим, цель была доказать ему путем безудержного, неуемного веселья, насколько он оценил его остроту. С равным бурный смех имел целью заработать репутацию хорошего парня, доброго товарища и вообще золотого сердца. А с женщинами, в особенности со своей женой, он заливисто и громко хохотал, чтобы произвести впечатление мужественности и силы духа.) Создав таким образом своей шуткой дружественную атмосферу — с любимчиками начальства надо быть осторожным, — ван Вриес покачался на кресле, положил ноги на стол и сложил руки на затылке, чтобы изобразить «начальника в хорошем расположении духа», эту его позу подчиненные называли «позой одалиски».

— Я решил доверить вам миссию, — начал он начальственным тоном, который внушал ему веру в незыблемость своего существования. Небольшая пауза на размышление. Намекнуть на его беседу с заместителем Генерального секретаря? Пожалуй, нет. Если этот малявка Дэм узнает, что инициатива идет сверху, да еще с таких вершин, он надуется от важности и им будет труднее манипулировать. К тому же надо сохранить престиж начальника, который сам решает, что ему делать. Однако из осторожности, поскольку все равно потом все выяснится, он добавил частичку правды: — Я говорил об этом с высшим начальством. — Маленькая пауза, он как бы смаковал два последних слова, столь ему приятные. — Высокое начальство согласно. Таким образом, я отправляю вас в Париж и в Лондон. По зрелом размышлении я решил отправить вас еще и в Брюссель, хотя бельгийские мандаты не находятся в вашей компетенции. Но ваша национальность облегчит вам контакты. А закончите вы глубоким анализом ситуации в Сирии и Палестине, это две самые непростые из наших подмандатных территорий. Выполнение миссии не должно занять у вас более двенадцати недель, исключая непредвиденные обстоятельства; в этом случае в предписанное время вам нужно будет получить разрешение на продление в соответствии с надлежащей процедурой. Официально ваша роль будет состоять в том, чтобы собрать нужные для нашего отдела документы как в соответствующих министерствах трех столиц, так и в верховных комиссариатах Сирии и Палестины, при этом стараясь, конечно, в чем и заключается неофициальная, но не менее важная часть вашей миссии, установить дружеские, сердечные отношения доверительного сотрудничества с высшим руководством этих министерств и верховных комиссариатов. Вам следует передать в высшие инстанции, с необходимым для этого умением…

И тэдэ… ван Вриес еще долго дипломатично наводил тень на плетень и между прочим рекомендовал Дэму использовать сильные и слабые стороны властей предержащих на местах, убедить их в горячей симпатии, с которой Секретариат Лиги Наций трудолюбиво и благородно блюдет и охраняет их интересы, одним словом, работа на благо цивилизации, и прежде всего затрагивать все соответствующие вопросы с вышеуказанными правительствами аккуратно, учитывая все нюансы и тонкости национальной политики, которые так важны.

— Учитывайте нюансы, дорогой мой Дэм, учитывайте нюансы, нюансы прежде всего.

По истечении четверти часа, надлежащим образом выписав Дэму командировочное удостоверение для выполнения миссии, ван Вриес наконец завершил то, что он называл «инструктажем» или же еще употреблял модное слово «бриффинг», и встал. Улыбнувшись и дружески пожав руку своему дорогому Дэму, он пожелал ему счастливого пути и успеха и мысленно обещал себе как следует его подковырнуть по возвращении при первой удобной возможности.