10 Ростов с его живой панелью, Тысячеликою толпой, В фонарный час вечеровой Блуждающей и гимн безделью Поющей после дня труда, И Дона мутная вода, Икра ростовская, и улиц Нью-йорковая прямота, — Весь город миллионоульец, Где воздух, свет и чистота, — Все это выпукло и ярко Запечатлелось навсегда, И даже толстая кухарка В «Большой Московской», что тогда Раз промелькнула в коридоре, До сей поры видна глазам… Екатеринодар. А там Солончаки, унынье, море Каспийское, верблюд, киргиз, Баку, Тифлис и, в заключенье, Декоративный Кутаис, Где непонятное влеченье И непредвиденный каприз Мне помешали до Батума Добраться с милою четой: От впечатленья и от шума, От славы внешне-золотой Я вдруг устал и, — невзирая На просьбы дорогих людей Турнэ закончить и до края Кавказа, через пару дней, Доехать с ними, чтобы вместе Затем вернуться на Неву, — Упорно не склонил главу И пламно бросился… к невесте, Которую в пути моем Судьба дала мне. С ней вдвоем До Петербурга добрались мы. И понял я тревоги смуть, Меня толкнувшую на грудь Моей Гризельды. Эти письма На мутной желтизне листков, Сожженные давно! готов Я воскресить их для поэмы: В них столько животворной темы. Чета писателей меня На поезд нежно проводила И продовольствием снабдила До Петербурга на три дня. Цветы, конфекты, апельсины — Мне дали все, — и на Рион Пустился я увидеть сон Любви весенне-соловьиной… Но прежде чем помчаться дальше И продолжать со мною путь, Прошу вас раньше заглянуть К одной тифлисской генеральше, Устроившей для нас банкет И пригласившей сливки знати Армянской, и послушать кстати, Что о Тифлисе вам поэт Расскажет через десять лет. 11 Над рыже-бурою Курою, В ложбине меж отлогих гор Красив вечернею порою Он, уподобленный герою, Кавказский город-златовзор. Иллюминован фонарями, Разбросанными там и здесь, Под снежно-спящими горами Он весь звучит, пылает весь. Его уютная духана Выходит окнами к реке, В которой волны, как шайтаны, Ревут и пляшут вдалеке. Порой промчится в челноке Какой-нибудь грузин усатый С рыдающей в руках зурной Иль прокрадется стороной По переулкам вороватой Походкой мародер ночной. Гремят бравурные оркестры, Уныло плачет кяманча. Все женщины — как бы невесты: Проходят, взорами бренча, Вас упоительно милуя. Все жаждет песен, поцелуя И кахетинских терпких вин. И страсть во взорах альмандин Зажгла, чье пламя, вспыхнув, хочет Собою сжечь грузинок очи. В такую бешеную ночь, Когда прикованы к ракете Тифлисцев взоры, на банкете Собрались мы. Пусть, кто охоч, Подробностями уснащает Повествовательный свой рот, Но я не тот, но я не тот: Естественно, что угощает, Кто пригласил к себе народ… Не в пире дело, а в Тифлисе, В его красотах и в сердцах Его красавиц, в их очах И, — на ушко скажу Фелиссе, — В его помешанных ночах… Один из призванных хозяйкой Армянских богачей-вельмож Встает и, взявши в руки нож, Стучит и, свой фужер «ямайкой» Наполнив, держит тамада — Речь в честь меня высоким слогом: Он в ней меня венчает богом, С небес сошедшим к ним сюда. О, дни моей непревзойденной И несравненной славы! дни России, в гения влюбленной, Господь вас в мире сохрани! 12 Курьерский поезд верст полсотни И больше проходивший в час, Меня на север влек; бесплотней И низменнее стал Кавказ. Я вышел на площадку; вскоре Две девушки пришли туда. Одна с мечтой больной во взоре, Мерцающею, как звезда, Миниатюрная шатенка С бескровно-мертвенным лицом, Смотрела мне в глаза, причем Я видел: голубела венка У незнакомки на виске… И захотелось мне, в тоске, Обняв ту девушку, заплакать, Не понимая сам о чем… Одна из них ушла до мрака. Темнел час вечера. Плечом Мне полюбившаяся резко И так нежданно повела И вдруг сказала: «Я была В Тифлисе на концерте. Блеска Немало в чтенье Вашем. Я Вас полюбила». — «Ты моя», — Я прошептал. И не устами — Полузакрытыми глазами Она ответила: «Твоя…» Моя Гризельда! Где ты ныне, Утерянная десять лет? Я припадаю, как к святыне, К твоим ногам. Глубокий след В моей душе твоей душою Отпечатлен. Как много слез Я пролил по тебе. Я нес Любовь к тебе всегда живою Дни, месяцы, года. Я сам Тебя покинул, голосам, Звучавшим лживостью, подвластный. Гризельда! Нет тебя, прекрасной! Со мною нет тебя! Жива ль Еще ты, нежная? Мне жаль Тебя, утонченный ребенок, Чей профиль так печально-тонок И чья болезненная страсть Тебя толкнула рано пасть… Ты явь или сон? Ты жизнь иль греза? Была ли ты иль не была? Тебе, былая небылоза, Собора чувств колокола.