7 Из Минска в Вильно, а оттуда Чрез Харьков в Катеринослав, Дурманя головы от гуда И блеска двух слиянных слав. Оттуда в пеструю Одессу, Попутно Пушкина-повесу Невольно вспомнив. Вот и пост Великий — время запрещенья Стихов и песен. Посещенье «Гамбринуса» и с Сашкой тост За Куприна. Автомобили В «Аркадию». И де-Рибас, Юшкевич, Лоэнгрин и Нилус, И Щепкин с Федоровым. Час Или неделя? Что случилось За это время? Сологуб Придумал нам пока забаву: Поехать в Крым, а сам в Полтаву, В страну окороков и круп, Вишневых хуторов и смеха, Нас в Ялту проводив, уехал Покушать малоросский борщ И лекцию прочесть хохлушкам — Как ты там брови не топорщь! — Такую чуждую их ушкам, Привыкшим к шепоту Грицько, В котором мед и молоко… На дряхлом пароходе «Пушкин», Лет двадцать шесть тому назад, В год моего рожденья, тело Семена Надсона несмело Привезшего из Крыма, взгляд Последний бросив на Одессу, Мы вышли в море, за завесу Тумана, кушая цыплят И запивая их «удельным»… О, не был наш маневр бесцельным: Кур за детей их не кляня, Я качку перенес геройски, — Недаром капитан «по-свойски» Бороться с ней учил меня… Мафусаильчат, весь проржавен И валчат, с горем пополам Шел этот «Пушкин», как Державин По взбудораженным валам… 8 С Настасьей Николавной в Ялту, Заехав в Севастополь, мы, В разгар таврической зимы, Попали к вечеру. Приял ту Красу я тотчас. От Байдар Вдоль побережья нас автобус Извилисто стремил. Мы оба С восторгом на морской пожар — Заход светила — любовались. Когда же Симеиз, отдалясь Своею мраморною тьмой, Исчез, казалось нам, в самой Пучине моря, мы отдались Иным красотам, и Мисхор Привлек взыскательный мой взор. В большой гостинице «Россия», Где мы остановились, я Узнал, что многие больные Живут в ней, и, портье прося Мне сообщить — не здесь ли тоже И Мравина, ответа с дрожью Я ждал, и был его ответ: «Они живут здесь много лет». Я к ней вошел — и мне навстречу — О, как я боль свою оречу! — Поднялся… скрюченный скелет. Улыбкой выблеклой встречая, Без голоса и без лица, С печатью близкого конца, Она мне предложила чая. Она была в рядах светил, В нее влюблялись без рассудка, — И вот туберкулез желудка Ее в руину превратил. Ужель она была Снегурка, Татьяна, Джильда и Лакмэ? Удел людей — удел окурка: Так все истлеем мы во тьме. Смотря на солнечное море, Умолк я грустный у окна… Она скончалась после вскоре, И стала вновь собой она: Искусство вечно выше жизни, И жрец его — сверхчеловек, В какие рамки нас ни втисни И как ни дей из нас калек!.. Мы в Ялте пробыли два дня лишь И наняли автомобиль На Симферополь, снегопыль Вздымив. О, как меня ты жалишь, Змея воспоминанья! — в край И олеандров, и магнолий Меня вдруг повлекло всей волей… Оттуда мы в Бахчисарай Проехали, и в Симферополь, — В татарский город сволочей, — Вернулись на неделю. Чей Там облик властвовал? Европа ль? Иль Азия? Ах, для очей, Конечно, Запад! Но для духа — Монголка, и притом старуха… 9 А там и дорогой Кузмич Приехал вскоре к нам в Симферо. Одна забавная афера Произошла тогда. Не бычь Свои глаза, быкообразный, Но добродушный дилетант: Твой добродетельный талант Развенчивать мне нет соблазна. Наоборот: ты очень мил, Сердечен, мягок, деликатен, Но и на солнце много пятен, А ты ведь солнца не затмил!.. Так вот, один купец-богач, Имевший дом, сестру и маму И сто одну для сердца даму, Пек каждый день, но не калач, А дюжину стихотворений И втайне думал, что он гений. Купец был ультра-модернист И футурист; вообще был «ультра», Приверженец такого культа, Какому очень шел бы хлыст… Он, например, писал: «Сплету На грудь из женщин ожерелье», — Чем приводил всегда в веселье Его внимавших на лету. Нелепость образа смешна: Каким же нужно быть колоссом, Чтоб женщинам длинноволосым Дать место на груди? Одна На нем повиснувшая дева Его склонила б до земли; А несколько — кишки из чрева С успехом выдавить могли… Томимый жаждой славы, он Решил истратить сотен восемь, Чтоб влезть на славы пышный трон, А потому, придя к нам: «Просим К себе на вечер», — он сказал. Мы были там. Огромный зал Был декорирован венками. Гирлянды вились через стол. Там ело общество руками, И все, как следует… Он шел Вокруг стола, завит, во фраке, Держа в одной руке «Банан», В другой же водку. Гость же всякий Ему протягивал стакан. Хозяин спрашивал: «Вам водки Или ликера-под-омар?» Гость залпом пил ликер и, в жар Бросаемый, куском селедки Затем закусывал, кряхтя… А он, безгрешное дитя, Стремился дальше, и бутылки Осматривали всем затылки.