Я нахожу это воистину осиянное произведение восхитительным. Какая ясная легкость, какая прозрачность! И ни с чем не сравнимая тональность, присущая одному Масаинову. Не могу не привести и третьего его шедевра, его любимой мною «Франчески»:

Покинутая смуглянка, Благословенно имя твое! Она была итальянка, И звали Франческой ее. Проносились года как птицы, И пели колокола. На тихом канале Альбрицци Она жила и цвела. Ты, солнце, в славе и блеске Украситель, зиждитель дней, Сравнишься ль с глазами Франчески, Смелой Франчески моей? Как радовался я, влюбленный, Как глаза ее целовал! Помню нежно-зеленый Полусонный канал… Помню, как гордо-покорно, С розой в смуглой руке, Приезжала в гондоле черной Франческа в черном платке. Франческа, пусть знают люди! Франческа — чудесный цветок! Не твои ли нежные груди Целовал я, сбросив платок? ^ И не твой ли отец затаенно Смотрел на наше окно На Calle délia Madonna, Где нам было так пряно-грешно? О, бросившая смело и дерзко В сердце храбрых свое копье, Одалиска, безумка, Франческа,— Благословенно имя твое!

Залы гремели восторгом, когда Масаинов читал — и как вдохновенно и блистательно читал! — вышеприведенные поэзы. Просматривая его стихи, вижу, как в них «бормочут сосны», «стучат насмешливые двери», «бело пустынное всполье», «звезды глядят васильково на землю», «радостно-серебряные перья бросают вниз, в Индийский океан, веселые дожди», «зеленый кузнечик с легким стрекотом звонким закачелил былинку», «пробегают, журчат, лучатся, мчатся звонкие… обручатели душ, смех земли, молодые лесные ручьи», и как, наконец, нераскрытая телеграмма лежала на бархате стола:

— Приезжай. В 6 вечера мама умерла. Как просто! как пусто! как больно, Ты, Боже, караешь тоской! Закрываю невольно, Гладя дрожащей рукой…

В мировую войну Масаинов был военным корреспондентом «Биржевых ведомостей» и «Русского слова» В 1914 году из Вильно он прислал мне «Терцины»:

В злой час, когда от пороха туманом Безумный мир, приют безумных слов, Я шлю привет Вам, Игорь-Северянин! Наполеон рифмованных полков, Победоносец, правящий всесильно, Вам мой напев, властителю веков! Слуга войны, в глухом и грустном Вильно, Я позабыл, давно сомкнув уста, Свои стихи, кипевшие обильно. И лишь для Вас, чье имя — Красота, Душа звенит забытыми стихами Под светлым знаком Красного Креста. Да будет мир и вдохновенье с Вами! Да не устанет сладостно звучать Ваш смелый Дух, бушующее пламя! И если смерти черная печать Мне суждена на черном поле битвы, Я не хочу, я не могу молчать — Вам мой восторг и Вам мои молитвы. И Вам любовь и память в смертный час, Ловец сердец, искусный для ловитвы. О, песнопевец, радужный алмаз, — Чей гордый блеск так пышно-многогранен,— О, ювелир цветодарящих фраз, Поэт поэтов, Игорь-Северянин!

Заканчиваю работу и, отправляясь перед обедом на лыжную прогулку по озеру, от всей души грущу, что за последние годы потерял из вида симпатичнейшего человека и выдающегося своего современника.

1924. III

Озеро Uljaste.

Успехи Жоржа

(«Сады» Георгия Иванова)

В мае 1911 года пришел ко мне познакомиться юный кадетик — начинающий поэт. Фамилия его была самая заурядная — Иванов, имя тоже обыденное — Георгий. Был он тоненький, щупленький. Держался скромно и почтительно, выражал свой восторг перед моим творчеством, спрашивал, читая свои стихи, как они мне нравятся.

Надо заметить, что месяца за три до его прихода ко мне, стали в некоторых петербургских журналах появляться стихи за его подписью, и так как было в этих стихах кое-что свое, свежее и приятное, фамилия, хотя и распространенная слишком, все же запомнилась, тем более, что мы в то время имели уже лучшего версификатора эпохи, человека с тою же фамилией, успевшей превратиться в большое, но скучное имя. Я говорю конечно о Вячеславе Иванове.

Принял молодого человека я по своему обыкновению радушно, и он стал частенько у меня бывать. При ближайшем тщательном ознакомлении с его поэтическими опытами я пришел к заключению, что кадетик, как я и думал, далеко не бездарен, а наоборот, обладатель интересного таланта.

В то время стали впервые появляться стихи Анны Ахматовой, которая получила на конкурсе, устроенном журналом «Gaudeamus», первую премию за какого-то, если не ошибаюсь, «фавна». Я сразу заметил, что в стихах юного Жоржа или, как его называли друзья, «Баронессы», много общего, — правда, трудно уловимого, — со стихами новоявленной поэтессы. Впоследствии это блестяще объяснилось, когда Иванов вступил в «Цех поэтов», основанный покойным высокоталантливым Н. Гумилевым и ныне здравствующим, в той же степени бездарным, Сергеем Городецким: нарождалась новая манера «акмеизма».

На лето «баронесса» уехал к себе в Гедройцы, а осенью того же года, когда я решил основать в России «Академию Эго-футуризма», и мой милый мальчуган принял в ней живейшее участие, вступив в ее ректорат. Всего в нем было четверо: я, Иванов, Арельский и Олимпов, сын уже покойного в то время Фофанова. Что касается Арельского, это был тоже юный поэт и тоже талантливый. Учился он тогда в Петербургском университете, нигде не печатался.

Мы издали «манифест», разослали его по редакциям почти всей России, записались в «Бюро газетных вырезок» и стали ждать откликов прессы. Эти отклики не заставили себя долго ждать, и вскоре мы были буквально завалены вырезками с отборной руганью по нашему адресу. А в сущности и браниться-то было не за что, так как ничего чудовищного в нашем манифесте не было. Просто мы пытались в нем доказать, — насколько удачно, я уж теперь судить не берусь, не имея под рукою этого документа, — я говорю доказать, что в мире есть только одна бесспорная истина — душа человеческая как составная часть Божества. Поэтому брань критики была, как, впрочем, это случается часто, совсем не по существу: критика ничего не опровергала, да и не могла опровергнуть, ибо наши доводы были, кажется, неопровержимы. Получали мы и сочувственные письма и отзывы, но справедливость требует сказать, что их было очень и очень немного. Зато тем ценнее они были для нас.