* * * Вдруг пыль из подворотни… Скрип петель в тишине,— Казак уральской сотни Въезжает на коне. Ни на кого не глядя, У темного ствола Огромный черный дядя Слетел пером с седла. Хозяин дробным шагом С крыльца, пыхтя, спешит. Порывистым зигзагом Взметнулась чернь копыт… Сухой и горбоносый Хорош казацкий конь! Зрачки чуть-чуть раскосы,— Не подходи! Не тронь! Чужак погладил темя, Пощекотал чело И вдруг, привстав на стремя, Упруго влип в седло… Всем телом навалился, Поводья в горсть собрал,— Конь буйным чертом взвился, Да, видно, опоздал! Не рысь, — а сарабанда… А гости из окна Хвалили дружной бандой Посадку Куприна… * * * Вспотел и конь, и всадник. Мы сели вновь за стол… Махинище-урядник С хозяином вошел. Копна прической львиной И бородища-вал. Перекрестился чинно, Хозяйке руку дал… Средь нас он был, как дома,— Спокоен, прост и мил. Стакан огромный рома Степенно осушил. Срок вышел. Дома краше… Через четыре дня Он уезжал к папаше И продавал коня. «Цена… ужо успеем». Погладил свой лампас, А чуб цыганским змеем Чернел до самых глаз. Два сенбернарских чада У шашки встали в ряд: Как будто к ним из сада Пришел их старший брат… Хозяин, глянув зорко, Поглаживал кадык. Вдали из-за пригорка Вдруг пискнул паровик. Мы пели… Что? Не помню. Но так рычит утес, Когда в каменоломню Сорвется под откос… 1926, март Париж

«Мул за стеной соломою шуршит…» *

Мул за стеной соломою шуршит. В дверях сарая звездный полог зыбкий. Над темным склоном среброликий щит, Кузнечики настраивают скрипки. Нет, не уснуть! Охапка камыша Спине натруженной сегодня не отрада: На лунный зов откликнулась душа, Встает былое — горькая услада. Луна над Петербургской стороной, Средь мостовой мерцают рельсы конки, Крыльцо на столбиках повито тишиной, Над флигелем темнеет желоб тонкий. Так любо встать, слегка толкнуть окно И спрыгнуть в садик на сырую грядку, Толкнуться к дворнику, — старик храпит давно,— Чтоб выпустил за гривенную взятку… Крестовский мост… Звенит условный свист. У черных свай, где рябь дрожит неверно, На лодке ждет приятель-реалист. Скрипят уключины, и весла плещут мерно. В опаловой, молочно-сизой мгле Плывут к Елагину в молчанье белой ночи. Деревья-призраки толпятся по земле, Вдали над Стрелкою зарницы все короче… А утром, щуря сонные глаза, Пьет кротко чай. В окно плывет прохлада. Мать спрашивает: «Спал ли, егоза?» О прошлое! Бессмертная баллада… ……………………………………………………………………… Потом война. В июльский день закат Над крышей белой дачи рдел сурово. Пришел с газетою покойный старший брат, Встал у стола… Не мог сказать ни слова. Вся юность там — в окопах и в полях. Варшава, Ломжа… Грохот отступленья. Усталость, раны… Темный бунт папах. Развал в столице… Подлость и смятенье. И снова годы, мутные, как дым… Один из тысячи — в огне гражданской свалки, Прошел Кубань, и Перекоп, и Крым… За палубою скрылся берег валкий. Как давний сон, и мать, и брат, и дом. Он сжился. Терпит. Так судьбе угодно. В чужой земле он отдает в наем Лишь пару рук, — душа его свободна… <1928>

Черника *

Над болотцем проносится вздох,— Это ахнула сонная жаба. Изумрудный в звездочках мох. На полянке — с лукошком баба. Проглядела — не видит — прошла: Россыпь рыжиков дремлет под елкой. Под стволом паутинная мгла И шатер островерхий и колкий. Стебельки пронизали весь мох. Средь малиновых капель гвоздики, В светлых листьях, как сизый горох, Чуть колышутся гроздья черники. Не вставай, не сгибайся… Лежи: За охапкой притянешь охапку… Возле вала, у старой межи, Наберешь ты полную шапку. И на дачу лениво придешь. Молоко на коленях в тарелке. Льются ягоды… Легкая дрожь. Пересыпешь их сахаром мелким. Холодок на зубах и в душе,— Сладкий запах лесного затишья. За калиткой, в густом камыше, Шелестящая жалоба мышья. Ложка в сонной ладони замрет. За стволами — крестьянские срубы… И бесцельно на ласточкин лет Улыбаются синие губы. <1929> вернутьсявернуться