Ах, скажут, — наивный Гораций… Все это критика,— А дальше какая политика?.. Пусть Лига наций, Призвав всех к порядку, Созовет от каждой страны по десятку Ученых, купцов, рабочих, банкиров, Военно-морских командиров, Инженеров, крестьян, матерей (Всех, кроме красных зверей!) — Известных иль неизвестных, Лишь бы умных и честных… Как у отцов-кардиналов На выборах нового папы, Пусть без всяких скандалов Отберут у них шарфы и шляпы, Запрут всех в пустой дворец И держат там на запоре,— Пока, наконец, Они не окончат свои разговоры! Пока не решат, Как всем нам в любой отчизне Наш идиотский ад Превратить в подобие жизни. <1925>

Камин *

(Эмигрантская элегия)

Нет печки, увы! Русской кафельной печки С чугунной сквозистой у края дверцей,— А на дверце дородный Ахилл, Сидящий в шлеме с копьем у толстой щеки. В кирпичном устье стреляли поленья — Обрубки березы, цвета слонового бивня. Капал сок и сонно шипел, Языки, завиваясь спиралью, лизали кору, Застилались сиренево-матовым дымом И уносились в багряную глубь Огневым полотенцем В брызгах взлетающих искр. Всю ночь держалось тепло! Привинченный туго Ахилл Излучал ровно-греющий пыл, И меркнущий кафель, ладонь обжигая, Теплей был орловской купчихи… Ну, что ж… Обойдемся камином. Славная штука этот камин! Кресло, шипенье пекущихся яблок! Котелок с бурлящей водой И, пожалуй, на вертеле жирная утка… Косые капли дождя Монотонно секут запотевшие стекла… Замок притих. На плече чуть урчит задремавший котенок, В замковом парке голые липы шумят. На потолочных, насквозь прокопченных стропилах Романтическим заревом вьется огонь… Чудесно!.. Эй, там, мажордом, Подбросьте-ка два-три дубовых бревна,— Что их жалеть!.. Не угодно ль, я расскажу вам теперь, Правдиво и просто, Об этом самом камине? Чуть свет угольщик хмурый трезвонит… В кухне — северный полюс! Сонный и злой, дрожа, отпираешь задвижку, Загремит по железному ящику угольный дождь. Насыпешь лопаткой в ведро И тащишь, угрюмо зевая, к камину. Не дыша и чихая, глаза закрывая рукой, Выгребаешь пылящую мякоть золы — И кладешь в решетку газеты. (Правые — ярче горят, Но левые — дольше, пожалуй…) Зажжешь две пачки растопок в липкой обмазке И на корточках молча замрешь — На минуту, не больше… И вот… О грозный момент! Навалишь на чахлый огонь Груду угольных круглых лепешек, Дым едкими струйками густо повалит, Растопки замрут… Где пламя? Ау! Напрасно, черный, как негр, на пол ложишься и дуешь, Машешь обшарпанным грязным крылом И, черновую поэму в клочки изодрав, Бледный огонь вызываешь… Легче мокрую кошку зажечь, Чем этот проклятый камин! О, как жадно в туннелях метро На рекламы известные смотришь С «Саламандрами» разного типа. Как горько вздыхаешь, когда у знакомых в гостях Отопленье центральное видишь у двери… Одним утешеньем живешь: апрель недалек, Наглухо этот камин ненавистный закроешь И солнцем, щедрою печкой для всех, Огреешь продрогшие стены… <1925>

День воскресный *

Ах, в буднях мало красоты!.. Ей-ей, не аппетитно Шесть дней намасливать листы На фабрике бисквитной…       Приходишь вечером в кафе,       Протянешь ногу на софе       И, вялый с ног и до волос,       Сидишь, понурив нос. Зато воскресный день — ого! В окне кочуют тучки. С утра — в квартире никого, Щенок и тот в отлучке.       Завяжешь галстук пузырем,       Почистишь плащ нашатырем,       И вниз через ступеньку вскачь —       На улицу, как мяч… В Булонский лес? Спаси, Аллах! Суп из воскресных ближних… И лес бензином весь пропах Вплоть до дорожек нижних…       Я не аскет и не злодей,       Но раз в неделю без людей —       Такая ванна для души!       Где ж нет людей? В глуши. — Где ж эта глушь? — Какой вокзал?.. Для вас ли, друг нескромный, Я под Парижем разыскал Зеленый клок укромный?       За старой мельницей лужок,       Кольцо платанов, бережок…       Сказать, — так дней чрез пять иль шесть       Там негде будет сесть. — Один?.. Ужель средь тихих нив Я заведу романы? Смотреть, как на плаще средь ив, Она жует бананы?       Вести ее в кино и в клуб,       Щеку измазать краской губ,       А в час тащить ее домой       По улице немой?! вернутьсявернуться