ПРЕКРАСНЫЙ ИОСИФ *

Томясь, я сидел в уголке, Опрыскан душистым горошком. Под белою ночью в тоске Стыл черный канал за окошком. Диван, и рояль, и бюро Мне стали так близки в мгновенье, Как сердце мое и бедро, Как руки мои и колени. Особенно стала близка Владелица комнаты Алла… Какие глаза, и бока, И голос… как нежное жало! Она целовала меня, И я ее тоже — обратно, Следя за собой, как змея, Насколько мне было приятно. Приятно ли также и ей? Как долго возможно лобзаться? И в комнате стало белей, Пока я успел разобраться. За стенкою сдержанный бас Ворчал, что его разбудили. Фитиль начадил и погас. Минуты безумно спешили… На узком диване крутом (Как тело горело и ныло!) Шептался я с Аллой о том, Что будет, что есть и что было. Имеем ли право любить? Имеем ли общие цели? Быть может, случайная прыть Связала нас на две недели. Потом я чертил в тишине По милому бюсту орнамент, А Алла нагнулась ко мне: «Большой ли у вас темперамент?» Я вспыхнул и спрятал глаза В шуршащие мягкие складки, Согнулся, как в бурю лоза, И долго дрожал в лихорадке. «Страсть — темная яма… За мной Второй вас захватит и третий… При том же от страсти шальной Нередко рождаются дети. Сумеем ли их воспитать? Ведь лишних и так миллионы… Не знаю, какая вы мать, Быть может, вы вовсе не склонны?..» Я долго еще тарахтел, Но Алла молчала устало. Потом я бессмысленно ел Пирог и полтавское сало. Ел шпроты, редиску и кекс И думал бессильно и злобно, Пока не шепнул мне рефлекс, Что дольше сидеть неудобно. Прощался… В тоске целовал, И было все мало и мало. Но Алла смотрела в канал Брезгливо, и гордо, и вяло. Извозчик попался плохой. Замучил меня разговором. Слепой, и немой, и глухой, Блуждал я растерянным взором По мертвой и новой Неве, По мертвым и новым строеньям, — И было темно в голове, — И в сердце росло сожаленье… «Извозчик, скорее назад!» — Сказал, но в испуге жестоком Я слез и пошел наугад Под белым молчаньем глубоким. Горели уже облака… И солнце уже вылезало. Как тупо влезало в бока Смертельно щемящее жало! <1910>

ГОРОДСКОЙ РОМАНС *

          Над крышей гудят провода телефона…           Довольно бессмысленный шум!           Сегодня опять не пришла моя донна,           Другой не завел я — ворона, ворона!           Сижу одинок и угрюм. А так соблазнительно в теплые лапки Уткнуться губами, дрожа, И слушать, как шелково-мягкие тряпки Шуршат, словно листьев осенних охапки Под мягкою рысью ежа.           Одна ли, другая — не все ли равно ли?           В ладонях утонут зрачки —           Нет Гали, ни Нелли, ни Мили, ни Оли,           Лишь теплые лапки и ласковость боли           И сердца глухие толчки… <1910>

В АЛЕКСАНДРОВСКОМ САДУ *

На скамейке в Александровском саду Котелок склонился к шляпке с какаду: «Значит, в десять? Меблированные „Русь“… Шляпка вздрогнула и пискнула: „Боюсь“». «Ничего, моя хорошая, не трусь, Я ведь в случае чего-нибудь женюсь!» Засерели злые сумерки в саду — Шляпка вздрогнула и пискнула: «Приду». Мимо шлялись пары пресных обезьян И почти у каждой пары был роман… Падал дождь. Мелькали сотни грязных ног. Выл мальчишка со шнурками для сапог. <1911>

НА НЕВСКОМ НОЧЬЮ *

Темно под арками Казанского собора. Привычной грязью скрыты небеса. На тротуаре в вялой вспышке спора Хрипят ночных красавиц голоса. Спят магазины, стены и ворота. Чума любви в накрашенных бровях Напомнила прохожему кого-то, Давно истлевшего в покинутых краях… Недолгий торг окончен торопливо — Вон на извозчике любовная чета: Он жадно курит, а она гнусит. Проплыл городовой, зевающий тоскливо, Проплыл фонарь пустынного моста, И дева пьяная вдогонку им свистит. <1911> вернутьсявернутьсявернутьсявернуться