ЛЮБОВЬ НЕ КАРТОШКА *

(Повесть)

Арон Фарфурник застукал наследницу дочку С голодранцем студентом Эпштейном: Они целовались! Под сливой у старых качелей. Арон, выгоняя Эпштейна, измял ему страшно сорочку, Дочку запер в кладовку и долго сопел над бассейном, Где плавали красные рыбки: «Несчастный капцан!» Что было! Эпштейна чуть-чуть не съели собаки, Madame иссморкала от горя четыре платка, А бурный Фарфурник разбил фамильный поднос. На утро очнулся. Разгладил бобровые баки, Сел с женой на диван, втиснул руки в бока И позвал от слез опухшую дочку. Пилили, пилили, пилили, но дочка стояла, как идол, Смотрела в окно и скрипела, как злой попугай: «Хочу за Эпштейна». — «Молчать!!!» — «Хо-чу за Эпштейна». Фарфурник подумал… вздохнул. Ни словом решенья не выдал, Послал куда-то прислугу, а сам, как бугай, Уставился тяжко в ковер. Дочку заперли в спальне. Эпштейн-голодранец откликнулся быстро на зов: Пришел, негодяй, закурил и расселся, как дома. Madame огорченно сморкается в пятый платок. Ой, сколько она наплела удручающих слов: «Сибирщик! Босяк! Лапацон! Свиная трахома! Провокатор невиннейшей девушки, чистой, как мак!..» «Ша… — начал Фарфурник. — Скажите, могли бы ли вы Купить моей дочке хоть зонтик на ваши несчастные средства? Галошу одну могли бы ли вы ей купить?!» Зажглись в глазах у Эпштейна зловещие львы: «Купить бы купил, да никто не оставил наследства…» Со стенки папаша Фарфурника строго косится. «Ага, молодой человек! Но я не нуждаюсь! Пусть так. Кончайте ваш курс, положите диплом на столе и венчайтесь — Я тоже имею в груди не лягушку, а сердце… Пускай хоть за утку выходит — лишь был бы счастливый ваш брак, Но раньше диплома, пусть гром вас убьет, не встречайтесь, Иначе я вам сломаю все руки и ноги!» «Да, да… — сказала madame. — В дворянской бане во вторник Уже намекали довольно прозрачно про вас и про Розу — Их счастье, что я из-за пара не видела кто!» Эпштейн поклялся, что будеть жить, как затворник, Учел про себя Фарфурника злую угрозу И вышел, взволнованным ухом ловя рыданья из спальни.           Вечером, вечером сторож бил           В колотушку, что есть силы!           Как шакал, Эпштейн бродил           Под окошком Розы милой.           Лампа погасла, всхлипнуло окошко,           В раме — белое, нежное пятно.           Полез Эпштейн — любовь не картошка:           Гоните в дверь, ворвется в окно.           Заперли, заперли крепко двери,           Задвинули шкафом, чтоб было верней.           Эпштейн наклонился к Фарфурника дщери           И мучит губы больней и больней…           Ждать ли, ждать ли три года диплома?           Роза цветет — Эпштейн не дурак:           Соперник Поплавский имеет три дома           И тоже питает надежду на брак…           За дверью Фарфурник, уткнувшись в подушку,           Храпит баритоном, жена — дискантом.           Раскатисто сторож бубнит в колотушку,           И ночь неслышно обходит дом. <1910>

В БАШКИРСКОЙ ДЕРЕВНЕ *

За тяжелым гусем старшим Вперевалку тихим маршем Гуси шли, как полк солдат. Овцы густо напылили, И сквозь клубы серой пыли Пламенел густой закат. А за овцами коровы, Тучногруды и суровы, Шли, мыча, плечо с плечом. На веселой лошаденке Башкиренок щелкал звонко Здоровеннейшим бичом. Козы мекали трусливо И щипали торопливо Свежий ивовый плетень. У плетня на старой балке Восемь штук сидят, как галки, — Исхудалые, как тень. Восемь штук туберкулезных, Совершенно не серьезных, Ржут, друг друга тормоша. И башкир, хозяин старый, На раздольный звон гитары Шепчет: «Больно караша!» Вкруг сгрудились башкирята. Любопытно, как телята, В городских гостей впились. В стороне худая дева С волосами королевы Удивленно смотрит ввысь. Перед ней туберкулезный Жадно тянет дух навозный И, ликуя, говорит — О закатно-алой тризне, О значительности жизни, Об огне ее ланит. «Господа, пора ложиться,— Над рекой туман клубится». «До свиданья!» «До утра!» Потонули в переулке Шум шагов и хохот гулкий… Вечер канул в вечера. А в избе у самовара Та же пламенная пара Замечталась у окна. Пахнет йодом, мятой, спиртом, И, смеясь над бедным флиртом, В стекла тянется луна. <1910> вернутьсявернуться