Елена Семеновна вместе со мной внимательно прочитала это письмо и сказала:
— Ты поняла, Гульзар, что получилось с твоей фамилией? Подумай, значит, солдат этот имя своего народа чтил выше, чем собственное…
— Какой хороший человек! — вырвалось у меня.
— Ты и раньше могла не сомневаться в этом. Но на добро надо отвечать добром, Гульзар. Пожалуй, тут даже не ошибка. Ты стала дочерью целого народа. Человек же этот достоин того, чтобы ты называла его отцом.
— Отец, — тихо произнесла я. — Папа…
И радостно стало мне при звуке этого слова, и в то же время неясное щемящее чувство сжало сердце. А воспитательница продолжала:
— Если он и хотел, где бы он сумел потом найти и тебя, и эту случайно подвернувшуюся санчасть? Возможно, он тоже по сей день вспоминает потерянную дочку свою Гульзар.
Чего я только не передумала долгими ночами после нашего разговора!
Вспоминала толстую женщину, и, хотя я давно уже поняла все, сказанное ею, злые эти слова уже не страшили и не обижали меня. Пусть считает, что такой, как я, не суждено слышать в жизни ласковых слов — это неправда! Я повторяла про себя: „Папа“ — и, зажмурившись, пыталась представить, о чем мог разговаривать с маленькой девочкой солдат, бережно и ласково кормивший ее с ложечки.
Я буду разыскивать и отыщу его, солдата-каракалпака! Разве не отец для меня человек, который назвал меня дочерью целого народа, заставил искать в библиотеке книги, чтобы с волнением прочитать хотя бы несколько слов о далекой Каракалпакии?..
В это время мы заканчивали восьмой класс. Я уже знала, что после этого можно поступить в техникум или училище, можно уйти из детдома. Кому исполнилось шестнадцать лет, тем даже паспорт выдадут.
Ребята уже давно рассуждали о том, где какие техникумы или училища и куда стоит поступать. Но я не прислушивалась к этим разговорам. Я мечтала об одном: увидеть Каракалпакию. Нет, не просто увидеть: мне представлялось, что это будет возвращение домой после долгого отсутствия. Думая о городе Нукусе, я, казалось, вспоминала его…
И вот я получила паспорт. Мне купили билет на самолет. Воспитательница тревожилась, считала, что мне нужно дать провожатого, но я наотрез отказалась. Только дала обещание аккуратно писать ей обо всем, а главное — не скрывать, если вдруг придется туговато.
Удивительная штука — человеческие мечты! Дай им только волю — куда не заведут они! Запало же мне в голову, что стоит сойти с самолета — и все поймут, кто я и почему приехала. Представлялось, будто любой встречный каракалпак воскликнет с улыбкой: „Наша дочка Гульзар приехала! Добро пожаловать, Гульзар!“
Сейчас смешно говорить, но мне казалось, что юноши и девушки — мои сверстники — забросают меня цветами, когда я буду сходить по трапу самолета.
Я еще и не сказала, что детский дом, в котором я воспитывалась, находился в Сибири. Цветов мы видели мало, а про Каракалпакию я прочитала, что она вся расцветает в апреле и мае. Поэтому Нукус представлялся мне похожим на цветущий сад.
И вот я прилетела в Нукус, сошла по трапу самолета.
А радужные мечты мои растаяли где-то там, наверху, в воздухе…
Разумеется, меня никто не встретил. Ни один человек не преподнес мне цветы. Казалось, все надежды мои рушатся, хотелось разреветься. Возможно, я и заплакала бы, но в детском доме мы привыкли не плакать: рано поняли, что слезами ничего не добьешься.
С трудом оторвав от земли свой чемодан, я отправилась на поиски гостиницы. Гостиницу я нашла быстро, но свободных мест не оказалось. Пришлось до утра просидеть у окошка администратора. Лишь наутро я получила место, умылась, наскоро съела зачерствевшую в дороге булочку, запила водой и пошла в ближайшее отделение милиции.
Дежурный милиционер, стоявший у входа, выслушал меня и сказал:
— Такими делами в нашем министерстве занимается лейтенант Ембергенов, да ведь сегодня воскресенье, его нет. Придется обождать.
Я ушла. В гостиницу пришлось возвращаться через большой парк. Удивительное дело: из отдаления Нукус представлялся мне знакомым до мелочи, а сейчас все казалось чужим, странным. Я присела на скамейку отдохнуть, а сама всматривалась в лица прохожих. Проходили девушки моих лет и парни, но я невольно искала взглядом рослого человека с черными усами, с солдатской выправкой…
Каракалпакские девушки мне сразу понравились. Понравилось, как они заплетают волосы в длинную пышную косу и перекидывают ее через плечо на грудь. Я невольно коснулась рукой своих волос: они были стянуты тугим узлом на затылке. Хорошо, что не подстриглась перед отъездом! Теперь я тоже стану заплетать косу и точно так же перекидывать ее через плечо…
На следующий день с этой новой прической я пошла в министерство искать лейтенанта Ембергенова.
Это был плотный немолодой уже человек с седыми висками. Он внимательно выслушал меня и начал рыться в железном сейфе, который стоял позади его стола.
— Проклятая война!.. То и дело дает о себе знать, — бормотал он. — Все еще продолжаются скитания, мучения, все еще людям не до сна. Эх!
Наконец лейтенант Ембергенов отыскал одну папку, раскрыл ее на столе.
— Эта папка заведена по твоему заявлению, сестренка, — сказал он. — Санчасть, которая тебя тогда приняла, находилась на Северном Кавказе. Мы точно выяснили ее расположение, послали запрос. Нам сообщили, что в июне 1942 года в воинской части, которая там действовала, было два солдата из Каракалпакии. Выяснили фамилию одного. Он живет в Чимбайском районе. Я сам ездил к нему, расспрашивал. Он ничего такого не помнит. О втором солдате пока нет сведений. Там, возле этого селения, немало наших сгинуло без вести…
Слова лейтенанта Ембергенова едва не сразили меня, как пуля. Да-да, сгинули, поумирали от тяжких ран миллионы, миллионы…
Наверно, у меня даже лицо изменилось, потому что лейтенант поднялся со своего места, заговорил торопливо:
— Ничего, ведь все это еще не окончательно. Мы во все республики разошлем запросы, будем искать бойцов этой части и выясним, кто из них встречал солдата-каракалпака. А пока поищем в своей республике.
Хоть я и предвидела, что дело это не может так вот легко и сразу решиться, мне стало не по себе. Он, должно быть, почувствовал мое беспокойство и спросил:
— Ты вообще-то… учиться сюда приехала?
— Нет, я хотела только найти папу.
— Папу? — переспросил он, но тут же смутился, добавил виновато: — Придется немного обождать, сестренка. Мы пока тебе что-нибудь с работой придумаем.
Но я боялась отвлечь его от главного — поисков да и вообще стеснялась затруднять другими делами и потому ответила:
— Не беспокойтесь. Пожалуйста, постарайтесь найти этого человека, а работу я и сама поищу.
— Ну хорошо, — засмеялся он. — Только в случае чего приходи, не стесняйся.
Я попрощалась и ушла.
На улице я внимательно разглядывала каждую вывеску, читала объявления на стенах. Большой город, много высоких красивых домов, и почти всюду работают люди, везде они нужны. Набравшись смелости, я вошла в дверь возле кинотеатра. Это оказался кабинет администратора филармонии.
— Насчет работы? — сразу оживился толстяк-администратор. — Балерина? Певица? Что? А? Ничему не училась? И вообще, значит, без актерских данных? Погоди. Нам нужна уборщица…
Не дослушав, я выскочила на улицу. Остановилась и задумалась. Задавая свои вопросы, он вовсе не дожидался моего ответа. Просто сам спрашивал и сам отвечал вслух. Самому себе отвечал. А вдруг я самая искусная балерина, самая лучшая певица? Нет, он все понял, все разглядел своими цепкими круглыми глазками. И я тоже хороша! Чего меня понесло сюда?
Заглянула в какую-то контору. Там за столом сидела модница, напудренная, с подведенными глазами.
— К директору нельзя, — сказала она, ужасно гордая тем, что имеет право запрещать. — Вы по какому делу? Ах, насчет работы? Свободных вакансий у нас нет.
Я отправилась дальше. В другой конторе мне сказали, что было место курьера, но, к сожалению, лишь вчера приняли одну женщину.