Тут я прозрел, память соединилась с увиденным, и смех все же вырвался из меня легким хлопком. Я знал этих ребят, они квартировали в Интернете, и мне не раз приходилось вечерами заходить в их клуб. Симпатичное в целом общество.

Тут же я заметил табличку, на которой было написано, правда, не симпатичное, а «Симпатическое сообщество». Должно быть, я ее уже видел раньше. Такая игра: симпатическое, со значением, но в памяти невольно всплывает еще и симпатичное.

— Хорошо придумано, — сказал я девушке, которая только что несла ленточку «Черному от зеленого». Приемы мои не отличались разнообразием: так же я пытался завязать контакт с Фафиком. — Это типа симпатические чернила? Общество невидимок.

— Нэ так, товарыш, — сказала она и улыбнулась. От нее пахло пепси-колой. — Эта тыпа сымпатыческая нэрвная сыстэма.

Акцент был слишком старательным, чтобы этого можно было не заметить. Но симпатическая нервная система, да, есть, я вспомнил. От нее зависит наша энергия или что-то в этом роде. Спинной мозг, брыжеечные узлы… При чем здесь только эти ребята? Или я попал в нервное отделение?

По идиотизму догадок я мог дать фору любому из обитателей «Чертова логова».

Нервные клетки и психика не одно и то же, я был диким в медицине, но все же не настолько. Однако смысл их взаимодействия оставался темным, примерно как смысл электричества, да и детство всегда сильнее науки. «Он у нее нервный, псих». Это было сказано когда-то про сына дворничихи тети Паши, который любил разрубать споры с помощью лопаты, и запомнилось навсегда.

Мне на мгновенье показалось, что я только что делил веселье с сумасшедшими и, чего доброго, заразился. Акцент девушки казался теперь не таким простодушным. Может быть, генеалогическая мания? У нас в классе был один такой, при всяком поводе проявить гордость говорил: «Мы из караимов», переходил на легкий акцент и еще долго к глаголам прибавлял «ц!». «Понял? Ц!» Потом выяснилось, что лунатик.

Но тут произошел эпизод, придавший новый масштаб моим мыслям. К маленькой кучке скорбящих быстрым шагом приближался долговязый субъект с нервным веселым лицом Бумбараша. Девушка из скорбной группы вдруг больно взяла меня за руку и сказала без акцента:

— Ты что здесь делаешь?

Бумбараш еще издали начал кричать и размахивать руками.

— Друг! — кричал он. — Ты не атипичного академика хоронишь? Кончай канитель. Могу сообщить — я только что его видел. Пьет водку с народом и чувствует себя превосходно. То есть я бы сказал, все лучше и лучше.

Это была очевидная ложь. Кому это было знать, как не мне? Не прошло и нескольких минут, как я оставил заведение Фафика.

Но окружающие отозвались на слова Бумбараша с неожиданным волнением. Несколько человек уже вились за долговязым, точно птицы, попавшие в воздушный поток, наподобие живого вихря. Других любопытствующих подпирали их менее проворные коллеги. Даже кустодиевская девица отключила свою шарманку и выложила на прилавок свежие груди, у которых, казалось, был свой, отдельный интерес.

Наконец толпа окружила Бумбараша и пошла рваными волнами. Клакеров нельзя было отличить от ротозеев: последние на глазах наполнялись пафосом. Это провокация, кричали они. Провокаторов к развеиванию!

Кто-то попытался вразумить публику, объясняя, что имели место похороны носка и акция носила чисто символический характер. Мы разбираемся в символизме, негодовала толпа. Непарный носок — тот же отщепенец. Антипов не отщепенец.

Один из стариков, незаметно для меня миновавший шлагбаум, закричал:

— Антипов стоял у истоков. Не устраивайте концерт на скрижалях.

Белокурый прервал его и заговорил темпераментно:

— Господа, читайте официальное сообщение. А то сразу о скрижалях. Академик Антипов пропал при неизвестных обстоятельствах, а поскольку в наших сферах людей не крадут, получается, что он добровольно, так сказать, канул в вечность, и останки его, будь они выявлены, объявляются вне закона. Это к слову. Наша же акция вообще не имеет к этому отношения. Обычный тренинг перед выходом на площадку. Ведь в хеппенинге, как вы знаете, нет разделения на сцену и публику. В профанной среде трудно взять ноту…

— Ягненком прикидывается! — крикнула неизвестно как здесь оказавшаяся «драмтрест». Казалось, с ее губ сыплется поджаристая шелуха. — Устроили похороны диссидента. Будто мы не можем отличить. Я давно заметила, куда они метят.

По всему было видно, что метод регенерации она усвоила прочно.

Бумбараш, блестя редкими зубами, расхохотался:

— Академик всех водит за нос. Трюк в духе Каттелана. Эксцентрика таинственности. Он всегда пропадает.

Блондин, однако, еще не разобрался с «драмтрестом». Он вынул из урны похороненный носок и, потряхивая им перед ее носом как вещественным доказательством, сказал:

— Носок же!

— Академик! — напирала «драмтрест» и, ткнув пальцем в ленточку «Нас трое», добавила: — Организация.

Меня всегда неприятно поражало, когда в голосе отличниц и небожителей начинали вдруг появляться коммунистические интонации. Я видел в этом следствие личной катастрофы и мог только сочувствовать, поскольку любое возражение было бестактностью и могло лишь усугубить страдания.

— В прошлый раз, — продолжал смеяться Бумбараш, — он объявил презентацию прогенератива, выставил вместо себя на сцену ходики с бьющейся в агонии кукушкой, а сам не явился.

Публика ответила политкорректным хихиканьем, которое можно было истолковать и как одобрение выходки академика, и как ее порицание. Только старичок, разглядывая зажатую в кулаке домашнюю пепельницу, произнес объективированно:

— Оригинально, но не наука.

— Ну вот… — неопределенно заметил блондин, пытаясь склонить качнувшегося оппонента на свою сторону.

Вдруг из толпы вышла кустодиевская девица. Меня ее явление неожиданным образом приподняло и сконфузило одновременно и, во всяком случае, произвело действие едва ли не большее, чем весь этот базар. Как если бы мать-героиня сошла с пьедестала и спросила, где здесь поблизости можно купить подгузники.

— А кто такой Антипов? — спросила она, по-цыгански положив руку на бедро.

Толпа ответила ропотом, который можно было перевести словами бессильного недоумения: ну уж, знаете! Однако из этого же глухого ропота становилось понятно, что ясного представления о личности, проказах и значении академика у большинства присутствующих не было.

Я был сбит с толку. Похороны носка — репетиция каких-то самодеятельных уличных артистов. Допустим. Однако появление Бумбараша было незапланированным и похожим на провокацию. Потом я решил, что блондин и Бумбараш в сговоре и скандал организован. Цель его мне была не ясна, но подготовленная публика должна была о ней, несомненно, знать. Теперь я уже не мог разобраться не только что к чему, но и кто за что? Если и был во всем этом план, то он явно на моих глазах проваливался.

— Дорогой вы мой, — увещевательно обратился к блондину старик с пепельницей и придержал самовольно завивающийся ус, — я жил в те годы, когда, прежде чем садиться завтракать, шли к ящику за газетой «Правда». Вы будете учить меня читать официальные тексты! Во-первых, мне известно, что это заявление уже признано поспешным. Но и в нем (читайте как следует) ничего не сказано о том, что академик Антипов нарушил конвенцию о переходе. Никто не объявлял его вне закона. Формулировка «при неизвестных обстоятельствах» туманна, согласен, и не делает чести нашему прозрачному сообществу. Но «вне закона»? Это вот эта барышня могла сказать, — старик показал на девицу из киоска, которая в тот момент заправляла меж грудей подаренную кем-то гвоздику, — а вам должны быть известны предания. Антипов начинал вместе с Файззулиным. Надо быть объективным. Странности? Странности… Позвольте спросить: не странен кто ж?

С этими словами забияка и хранитель преданий победоносно поднял подбородок и удалился.

— Я не понимаю, — спросила девица, прикрывшая, наконец, цветком молочное ущелье, — он жив или все-таки помер?