та выглядели как-то непривычно, по-особенному торжественно и в то

же время таинственно. И эта мелодия, с детских лет знакомая, в таком

нелепом, бездушном исполнении.

– 347 –

«Я бы так не сыграл», – с иронией мастера заметил про се-

бя Степан.

Он смотрел на матушку через полог и думал о том, что она у не-

го всё ещё молодая и красивая. Удивлялся тому, что мог жить и этого

не замечать.

Как-то ночью, в августе, выйдя на балкон, он увидел падающую

звезду и даже бровью не повёл, не загадал желания. Потому что не

знал, чего пожелать. Теперь бы знал. Он загадал бы одно-

единственное желание, чтобы эта женщина, сидящая на стуле, жила

как можно дольше. Дольше его, дурака. Хотя ей самой, быть может,

этого и не захотелось бы.

«Ещё бы, какое горе – пережить родного сына...», – сказал про

себя Степан и вдруг, вздрогнув, задумался.

Только теперь он по-настоящему понял, какое горе мог принес-

ти ей своим самовольным уходом из жизни.

«Какая мать, чьё материнское сердце, способно это вынести?», –

спрашивал он, прозревший, себя, того, уставшего и слепого.

Спрашивал, и ответом ему была тишина.

«И как же это я, заблудившийся и пропащий, сумел избежать

неизбежного, сумел не погибнуть и спасся? Как могло случиться, что

я, тот, кто фактически был уже покойником, остался жить? – Снова

спрашивал он себя и снова не в силах был на это ответить.

«Уж не её ли молитвами?», – тихо, шёпотом произнёс он, глядя

на мать так же пристально и с таким же подобострастием, с каким

вчера вечером смотрел на икону.

Но живой человек не икона. Ирина Кондратьевна тут же рас-

строила высокий ход его мыслей своими действиями. Она как-то без-

думно стала ловить рукою мух на лету, что здорово у неё получалось,

кидать их, слегка помяв, на пол и придавливать ногой.

– Ну, вот! – Громко и раздражённо произнёс Степан.

Он поднял край полога, выбрался из-под него и, встав босыми

ногами на вязаный из кусков материи кругленький коврик, лежащий

перед кроватью, барским тоном сказал:

– Есть хочу.

Плотно и с аппетитом позавтракав, Степан устроил Кояну баню.

Не в переносном, а в прямом и естественном понимании этого слова.

– 348 –

Подогрел воду, поставил собачьего сына всеми четырьмя ла-

пами в таз и хорошенько намылив, стал смывать пену и расчёсывать

слипшуюся шерсть. Кояну всё это не нравилось, временами он по-

скуливал и с неприязнью смотрел на мучителя. Когда же помывка

закончилась, и пёс сообразил, что мучили его не зря и что теперь он

чист и красив. Он стал прохаживаться по двору такой пижонистой

походкой, которая вызвала смех не только у Степана, но даже и у

Ирины Кондратьевны, которая поначалу была категорически против

купания собаки.

Конечно, мыл и скоблил Степан Кояна не для собачьего форса и

не для собственного удовольствия. Делал это, памятуя о том, что се-

годня в гости должна прийти Лена, перед которой хвастаться грязной

собакой было бы стыдно.

Таня сдержала слово и под свою ответственность, во время ти-

хого часа, отпустила Лену со Степаном. Отпустила, взяв при этом с

последнего слово, что он вернёт девочку ровно через два часа (столь-

ко длился дневной сон), а вечером, после отбоя, придет в лагерь и бу-

дет с ней, с Таней, гулять. Степан ей пообещал, хотя обещая прийти

вечером, знал почти наверно, что этого не будет. Взаимоотношения с

Таней его мало интересовали, ибо этот развратный, ещё не достигший

пика своей формы, женский тип ему был не интересен. Другое дело

Лена с такой поэтической фамилией, Солнышко. Она была похожа на

ангела, спустившегося с неба, она свидетельствовала собой о том, что

существует женская, чистая душа, в существование которой Степан

до встречи на лужайке не верил, но о которой в детские свои годы,

ещё до того, как его развратили, много мечтал.

«Какой она интересно будет, когда вырастет? – Спрашивал он

себя, пробуя представить. – И кому такое сокровище достанется?».

Он показал Лене Кояна, дом, в котором родился и жил, деревню

и окрестности. Сам ходил с ней рядом, вспоминал, и всё снова заново

переживал. Они подошли к дубку, росшему за деревней, на который

Степан в детстве лазил за желудями. Дубок теперь казался очень ма-

леньким.

Подошли они и к двум осинам, росшим рядом, к которым отец

когда-то приделал трубу, соорудив тем самым что-то похожее на тур-

ник. Отец подсаживал, заставлял хвататься руками за трубу и говорил:

– 349 –

«Тянись, подтягивайся, а то упадёшь и разобьёшься». Степан боялся

упасть и разбиться, этот турник ему казался очень высоким, отец де-

лал его для себя. И он тянулся, подтягивался изо всех сил, а когда си-

лы иссякали, висел сосиской до тех пор, пока онемевшие пальцы сами

собой не соскальзывали с железной трубы. Отец, стоявший за спиной,

всегда ловил его, но всякий раз перед очередным подходом говорил,

что ловить не будет и что если он отпустит «железку», то переломает

себе ноги. Не скоро, но Степан научился подтягиваться и даже делать

«выход силы». Выходя над перекладиной, он садился на турник и

смотрел вниз на смеющегося отца и с тех пор перестал бояться высо-

ты, стал спрыгивать с турника сам, отвергая заботливые отцовские

руки. Помощь отца была уже не нужна, разве только затем, чтобы до

турника дотянуться. Но в отсутствии отца он залезал по одному из де-

ревьев и перебирался на турник сам. С тех пор много воды утекло и

труба, когда-то державшаяся на гвоздях, теперь полностью вросла в

плоть разросшихся деревьев. Теперь турник казался низким, а ведь

когда-то он висел на нём и боялся отпустить руки.

Подойдя с Леной к пруду, Степан в подробностях вспомнил о

том, как нырял он с тарзанки, как с пузырями входило его тело в про-

хладную воду, как всё это было хорошо и необыкновенно. Он очень

любил купаться, временами ему даже казалось, что он не вечно будет

человеком. Поживёт немного, а потом по собственной воле станет ры-

бой и будет плавать в воде днём и ночью. Огромного дерева с тарзан-

кой на берегу давно уже не было. Не видно было ни пня, ни просто

места, где оно росло, весь берег был покрыт ровной зелёной травой.

Да, и того чистого пруда, в котором ему хотелось плавать днём и но-

чью в виде рыбы, тоже давно не существовало. Всё это были неприят-

ные перемены, но они не угнетали его так, как в день приезда.

За мыслями и воспоминаниями Степан не заметил, как опоздал

к обещанному сроку. Тихий час длился в лагере два часа, а они, как

оказалось, прогуляли два с половиной. Торопясь и переживая за Лену,

Степан взял у Ильи велосипед и повёз на нём девочку в лагерь.

– Ох, и влетит нам с тобой, – говорил он, крутя педали.

Оставшись у калитки, Илья тем временем разговорился с Ири-

ной Кондратьевной.

– Как, тётя Рин, познакомилась с внучкой?

– 350 –

– Господь с тобой, Илюша. Да, разве это внучка?

– А кто же? С чужими детьми так не нянчатся. Да и со своими

теперь... А ты, тётя Рин, думала, он на нас с тобой поглядеть приехал?

Нет. Тут у него свой интерес. Я и мать её видел, хорошая девка. Он с

ней в лагере под ручку ходил, а к тебе не привёл чегой-то.

Степан привёз Лену к корпусу как раз в тот момент, когда отряд

её вернулся с полдника. Ощупав неприятным, завистливым взглядом

сияющую девочку и раскрасневшегося от быстрой езды, запыхавше-