но не достойна.

– А, ведь так и есть, – согласилась Рита. – И, знаешь, что полу-

чилось? Я жила, уже смирившись с тем, что не могу, что недостойна,

как ты говоришь, и вдруг приехала ты. Сестра, родная душа, и всё как-

то одно к одному складывалось. Пистолет меня ведёт в ресторан, там

Жмуровы. Мне показалось, что вдвоём перешагнуть этот барьер будет

не страшно, возможно. А там, за барьером – широкая жизнь. И вот я

решилась, сделала первую и, видимо, последнюю серьёзную попытку.

Ну, а что из этого вышло, сама знаешь. Сестра моя пошла ночью в

дождь, неизвестно куда, а гостям, по твоим словам, скулы своротили.

Одним словом, ничего не вышло.

– И, слава Богу, сестрёночка, – взволнованно говорила Анна. –

Что же ты губишь себя? Зачем над собой издеваешься? Пусть Жанна и

Ольга живут богато и счастливо, не завидуй им. Деньги? Тебе нужны

деньги? Деньги я тебе буду зарабатывать. Устроюсь уборщицей, по-

судомойкой, с детьми в свободное время буду сидеть. Мне ведь день-

– 344 –

ги совсем не нужны. Честное слово. Всё, до последней копеечки, буду

тебе приносить. Только не мучай ты себя, не делай ты больше этого.

– Чего – этого? – Спросила Рита. – Дурочка. Маленькая дурочка.

Какая же ты ещё глупенькая. Ты лучше давай, расскажи, где ты всё

это время была.

Анна стала рассказывать. Рассказала о беседке, о Фёдоре, о се-

мье Леденцовых и о том, где и как живёт теперь.

– Знаю и Генку, и Вадима, – говорила Рита. – Как, говоришь, хо-

зяйку звать? Медведица? Чего только не придумают. Если хочешь, ос-

тавайся. Живи у меня.

– Зачем? Мне там хорошо. Спасибо, – ответила Анна, заметив

по голосу, что сестра не хочет жить вместе. – Вот, я тебе адрес свой,

на конверте написала. На всякий случай. Если время будет, заходи.

Оставив конверт с адресом на кухонном столе и поблагодарив

сестру за кофе, к которому так и не притронулась, Анна ушла.

Рассказав о своей московской жизни, Рита не стала ближе, она

по-прежнему не подпускала к себе, и, казалось, этой исповедью обры-

вала последние нити их связывавшие.

Уходя, Анна взяла с собой клетку с волнистым попугаем. Сде-

лала это по настоятельной просьбе сестры, которая от болтовни пер-

натого друга, в особенности от вопроса «Как поживаете?», приходила

в бешенство. Боялась, что как-нибудь не выдержит и за чрезмерное

любопытство окатит попугая кипятком.

Как впоследствии выяснилось, Рита отдала попугая вовремя,

так как через несколько дней её с сильным нервным расстройством

увезли в больницу и попугай, оставшись без присмотра, просто умер

бы с голоду.

*

*

*

Степан проснулся рано утром. Спал он на своей узкой, сетчатой,

блестящей никелем кровати, под пологом. Кровать была ему теснова-

та. Не то, что в детстве, когда лёжа посередине, вытягивая руки и но-

ги, он не мог дотянуться до прутьев спинки. Приходилось подгибать

ноги в коленях, что конечно, не могло испортить хорошего настрое-

– 345 –

ния и помешать тому новому, блаженному состоянию, в котором он

находился все прошедшие сутки.

Полог из марли, защищавший от комаров и мух, мама сшила в

те далёкие времена, когда он, будучи уже городским жителем приехал

к ней на лето.

То лето запомнилось ему на всю жизнь. А воспоминания о нём

способствовали тому, что на долгие годы он забыл дорогу к дому, в

котором жила мама. Вначале всё складывалось хорошо. Вместе с

Илюшкой Игнатьевым удили рыбу, ходили за грибами, пасли колхоз-

ное стадо, помогая Дмитрию Варламовичу, Илюшкиному отцу. В их

распоряжении были кнуты с хлопушками, высокие сапоги. Собаки их

слушались, и было весело. Как только быть пастухами надоедало,

шли купаться на пруд. Тогда на берегу пруда росло огромное, по их

детским меркам, дерево, к массивной ветке которого была привязана

тарзанка. Держась за неё руками, раскачиваясь над водной гладью,

можно было отпуститься и лететь, как птица и тут же, погружаясь в

воду, из птицы превращаясь в рыбу, плыть. Накупавшись всласть и

позагорав на солнце, они шли дёргать редиску на колхозное поле или

лазили по чужим садам. Хотя свои сады были ничем не хуже. Солнцу

и веселью казалось, не будет конца, но конец всему этому празднику

лета пришёл очень быстро. Беды, одна за другой, стали наваливаться

на Степана.

А начались они хмурым утром, когда сквозь сон услышал пере-

полох, встал с кровати и никого дома не обнаружил. Он покричал, не

ответили. Накинув телогрейку и надев на босые ноги сапоги, вышел в

сад, общий с Игнатьевыми. Стоял густой туман, было много народа.

Люди стояли неподвижно и молча смотрели в одну сторону. На него

никто не обращал внимания. Находясь в полудрёме, Степан протис-

нулся между ними и увидел впереди, на расстоянии пяти шагов, муж-

чину. Как-то очень криво он стоял под деревом. Так криво, что даже

было непонятно, почему не падает, находясь в таком положении.

К нему, как Степан понял, и боялись подходить. Что-то пугающее ис-

ходило от него, от непонятной позы, от неподвижности в которой он

прибывал. Степан тоже остановился и стал смотреть на криво стояще-

го под деревом мужчину, ближе не подходя. Появилась Илюшкина

тётка, сестра отца, за которой, как впоследствии стало ясно, послали.

– 346 –

Она подошла к этому криво стоящему близко и, заглянув ему в лицо,

вскинув руками, только и смогла сказать: «Да, это же наш Митька».

После чего, отвернувшись, закрывая лицо рукой, как-то тихо и жалко

заплакала.

В тот же день в пруд были спущены нечистоты со скотного дво-

ра и отравлена в нём вода. Ни коров пасти, из-за трагической смерти

Дмитрия Варламовича, повесившегося на проволоке, ни в пруду ку-

паться теперь было нельзя. Да, и погода испортилась. Всю неделю

шли проливные дожди, солнце не показывалось.

В один из этих дождливых дней, кто-то, он уже не помнил кто,

принёс из леса малину. Степан съел целую кружку и отравился. Одни

говорили, вместе с ягодой проглотил червяка, другие, что малина и

сама по себе сильная ягода и её нельзя есть много. Тем более ребёнку.

Все эти споры Степану облегчения не приносили, ему было настолько

плохо, что он мысленно несколько раз прощался с жизнью. Ни есть,

ни пить не мог. Рвало зеленью. И всему этому ужасу не видно было

конца. Спас отец, который приехал и увёз из страшной деревни в го-

род, где очень скоро он выздоровел и встал на ноги.

С тех давних пор полог не использовался. Лежал в сундуке и

сохранился отлично, будто сшит был не пятнадцать лет назад, а

только вчера.

Оставаясь в постели, через марлю полога, как сквозь дымку,

Степан наблюдал за матушкой, сидевшей у окна с раскрытыми што-

рами. В комнате шторы были раскрыты только у одного окна, осталь-

ные оставались закрытыми, чтобы Степан спокойно мог спать, не по-

тревоженный дневным светом. Очень тихо, из невидимого приёмника,

о существовании которого Степан и не подозревал, звучала известная

мелодия, какой-то горе-музыкант исполнял на рояле полонез Огин-

ского. За окнами набирало силу солнце, утро обещало в течение всего

дня прекрасную погоду.

Степану приятно было лежать под пологом и сквозь дымку мар-

ли смотреть на синие занавески, закрывавшие дорогу свету. На свет

входящий в комнату, через одно окно, отчего и матушка, и вся комна-