тете все смеются, хотя за верность взглядам, уважают.
– Какие ещё взгляды, говорите дело, – снова одёрнула её Нина
Георгиевна, заметив, что жена высокопоставленного и осведомленно-
го занимается более самолюбованием, нежели изложением сути.
– 449 –
– Какие взгляды? Примитивнейшие, – не понимая замечания,
продолжала она. – Книг не читает, в театр не ходит, из журналов вы-
писывает «Мурзилку» и «Весёлые картинки». Сами понимаете, что из
этой периодики почерпнешь... Комитет называет Коммуной, народ –
Антантой, и любит с пафосом декламировать Маяковского: «Коммуне
не быть под Антантой». О! Я очень хорошо знаю этого человека,
можно сказать, с самого детства, так как муж мой, Владислав Вяче-
славович, в бытность свою, будучи мальчиком, рос вместе с этим Го-
голем в одном дворе. Представьте же себе, что в то время, как все
мальчишки и муж мой, Владислав Вячеславович, гоняли мяч на пыль-
ном пустыре, этот самый Гоголь сидел со старухами на скамейке и
слушал их сплетни; либо было у него ещё и другое занятие, он по соб-
ственной инициативе следил за молоком на кухне и естественно, все
пенки снимал в свою пользу. Когда же он вырос, этот Гоголь, и наел
себе на этих пенках, простите за выражение, морду, его в Комитете
заметили и пригласили к себе.
Нина Георгиевна снова хотела одёрнуть рассказчицу, но пере-
думала, справедливо рассудив, что должна же будет та, в конце кон-
цов, когда-нибудь заговорить и о деле.
– Когда он учился ещё на лейтенанта, – продолжала свой рас-
сказ о Гоголе жена высокопоставленного и осведомленного, – на во-
прос командиров и начальников: «А не являетесь ли вы, курсант, род-
ственником великого писателя?», – он с гордостью отвечал: «Никак
нет. Всего лишь навсего однофамилец, впрочем, и об этом очень со-
жалею». – «Как, разве вы не любите этого писателя?» – «Так точно.
Не люблю. И не только этого, но, если позволите, и всех писателей на
свете». – «Позвольте узнать, почему?» – «Очень просто. Мы с ними по
разные стороны баррикад. Они защищают интересы народа, мы – инте-
ресы государства». – «Так вы полагаете, что интересы государства и
интересы народа - разные вещи?» – «Так точно. Считаю, именно так.
Если есть государство и есть народ, значит, есть и отдельные интересы.
Интересы народа известны – бунтовать, а в интересах государства –
народу этого не позволять». – «Но позвольте, не все же писатели заня-
ты тем, чтобы защищать интересы народа, в смысле подстрекательства
на бунт, есть ведь и другие?» – «Никак нет. А тех, что вы имеете в ви-
ду, я бы не называл писателями, им было бы честнее идти на службу к
– 450 –
нам, а не писать». Все смеялись над его взглядами, но уважали в нём
постоянство и верность принципам. Был он исполнителен, что на
службе ценится превыше всего, и, под смех и шутки в свой адрес, до-
служился до генерала.
– Скажите, наконец, зачем пришли, – вмешалась Нина Георги-
евна, у которой лопнуло терпенье.
– Да, да, да, да... Я затем и пришла. Я пришла сказать вам, что
всё заранее инсценировано и расписано по минутам. Ваш завтрашний
выход к людям не что иное, как провокация. Вас сразу же застрелит
снайпер, после чего войскам дана будет команда очистить двор. Но
всё подадут так, как будто в вас из толпы выстрелил сумасшедший и
солдаты во избежание возможных жертв, применили газ и дубинки.
– Когда прибудут войска? – Поинтересовалась не на шутку
взволнованная Нина Георгиевна.
– Они уже здесь. Они трое суток здесь стоят. А вы думали, это
милиция двор оцепила? Нет, это солдаты внутренних войск, одетые в
форму милиции. Солдаты из дивизии Дзержинского. Я вчера звонила
туда, генерал-майор - мой хороший друг. Я имею в виду, не Гоголя, а
командира дивизии. Он сказал мне, что караулы на объектах не меня-
ются, солдаты на сухом пайке, уставшие, злые, так что на их милосер-
дие не рассчитывайте.
Тамила Николаевна достала из сумочки помаду, зеркальце, и
стала подкрашивать губы.
– Всё? – С нетерпением поинтересовалась Нина Георгиевна.
– Всё, – сказала жена высокопоставленного и, вставая со стула,
добавила. – У них всё расписано и разыграно, как по нотам. Не дрог-
нут и осечек не будет. Они только вашего выхода и ждут. Я поэтому и
пришла предупредить, чтобы завтра не выходили.
Когда жена осведомленного, в сопровождении Нины Георгиев-
ны вышла из комнаты, Фёдор у брата спросил:
– Пойдёшь?
– Пойду, – спокойно ответил Пашка. – Я тебя за тем и звал,
чтобы помог спуститься и выйти. А теперь и не знаю, как с тобою
мне быть.
Фёдор представил себя под прицелом и его передёрнуло. Отго-
няя от себя страх, он тут же сказал:
– 451 –
– Мне-то что? Стрелять, если и будут, то не в меня. Я тебе помогу.
– Опять вы за своё, Павел Петрович, – сказала вернувшаяся в
комнату Нина Георгиевна, услышав последние слова. – Ведь знаете,
что снайперы кругом сидят, убить вас готовятся. Ну, что это вы?
Она говорила, благоговея перед Пашкой и тут же, достав бело-
снежный носовой платочек, заботливо вытерла пот с его лба.
– А может, Пашь, тебе не выходить? – Сказал Фёдор, искренне
переживая за брата, а не за себя, как в первый раз.
– Правда то, что будут стрелять или выдумка, это ничего не ме-
няет. Люди-то ждут. Сколько ж им мучиться? Они сказали, что не уй-
дут, пока меня не увидят. Здесь выбора нет.
Неожиданно для себя и для всех окружающих Фёдор расплакал-
ся и, не обращая внимание на присутствующих, стал объясняться бра-
ту в любви.
– Если б, Паша, ты знал, как мечтал я о том, чтобы быть на
твоём месте. Чтоб вот так, не лукавя, можно было сказать «пойду» и
не дрожать при этом, не думать о возможной гибели. Это я всё не то
и не так говорю, ты не смотри, что я плачу. Это от счастья, от радо-
сти за тебя. Я волнуюсь, путаюсь, но я знаю, что ты меня понима-
ешь. Я очень рад за тебя, Пашка, и обязательно завтра пойду с то-
бой. За великую честь почту и никогда не забуду о том, что ты вы-
брал именно меня.
– Я не просто так тебя выбрал, – отвечал ему Пашка, растроган-
ный сердечными словами брата. – Ты же был для меня вместо отца. И
ты, вспомни, как я гладил в детстве твой подбородок, когда первая
щетина появилась на нём, как слушал тебя. Сильнее всех, даже силь-
нее, чем крёстную, я любил тебя. Я старался видеть тебя как можно
чаще, во всём подражал тебе, хотел быть на тебя похожим. Кого же я
мог, теперь, в такую минуту позвать?
Более ни Пашка, ни Фёдор не говорили. Обнявшись, они плака-
ли, не стесняясь присутствующих. Отплакав, Фёдор оставил брата с
Полиной Петровной, а сам вышел, чтобы позвонить домой, узнать,
как дела у Максима и сказать сестре, что они остаются на ночь у Паш-
ки и домой не придут.
Телефон находился в комнате, которую занимали родители, ку-
да так хлебосольно звал Пацкань, попавшийся на глаза при входе.
– 452 –
Зная привязчивую натуру Пашкиного отчима, имевшего пристрастие
к винопитию, направляясь звонить, Фёдор заранее приготовил себя к
отказу от поднесённого стакана, и, быть может, заранее приготовлен-
ных Пацканём безотказных «За здоровье больного брата», тостов.
Но он напрасно переживал, никто ему стаканов не готовил. От-
крыв дверь в комнату родителей, Фёдор увидел такую картину: Ми-