ному никак нельзя. Ты, давай, выходи и жди у подъезда, я сейчас за

тобой заеду!

Через полчаса на «Волге» ГАЗ-24, доставшейся Степану от отца,

друзья уже ехали в сторону института Склифосовского. По дороге

Степан рассказывал Фёдору о том, что произошло. Как ему стало из-

вестно от тестя, Марина поехала к Ватракшину за деньгами на кино, и

по пути их машина попала в аварию, залетела под самосвал. Сам Ват-

ракшин скончался на месте, а Марина попала в больницу и, будучи,

по словам тестя, тоже при смерти, просила позвать его (Степана), яко-

бы только за тем, чтобы проститься.

– Только с ним одним, – повторял Степан дрожащим голосом

слова, переданные ему тестем. – Тут, Макейчик, столько перемен.

Столько всего нового в моей жизни случилось. А Марина... Я ведь к

ней хотел идти просить прощения, чтобы снова жить вместе. Потому

как, куда не верти, я ей муж, а она мне жена. По-настоящему, она од-

на у меня и была. Её только я и любил. Её одну только и помню. Как

думаешь, простит, если на коленях прощение просить буду?

– Не знаю, как будешь просить, – сказал Фёдор и, посмотрев

пристально на Степана как на человека, который сам не понимает, что

говорит, тихо напомнил. – Ты же сказал, она при смерти?

– Да, да. Это-то самое страшное, – взволнованно забормо-

тал Степан. – Что, если тесть не соврал, как всегда, а именно так

всё и есть?

Но тесть, к общей радости, соврал почти по всем пунктам, за ис-

ключением разве того, что дочь, действительно, хотела видеть мужа.

Во-первых, Ватракшин был жив, лежал в реанимации, и врачи, приняв

меры, уже не опасались за его здоровье, во-вторых, и сама Марина не

– 421 –

походила на человека, находящегося при смерти. Она лежала в от-

дельной палате, целая и невредимая, с румянцем на щеках и явно не

подходящим её цветущему виду, диагнозом «сотрясение мозга».

Степан тут же, немедля, стал просить прощения у жены и, обе-

щая во всём быть полнейшим рабом, предлагал снова жить вместе, как

и подобает законным супругам. Просил верить, призывал в свидетели

Фёдора. На колени, впрочем, не пал, что было бы, конечно, уже лиш-

ним. Марина, которая, возможно, сама собиралась просить прощения

и уж само собой, от гордого мужа да ещё в присутствии Фёдора, слов

таких услышать не ожидала, из розовощёкой стала пунцовой и на

мгновение с ответом замешкалась. Не говоря ничего Степану, она

привлекла к себе Фёдора и шепнула ему на ушко:

– Умоляю, о том, что было на даче – ни слова.

Отойдя от неё, Фёдор кивнул головой.

– Что она у тебя спросила? – Загораясь ревностью, поинтересо-

вался Степан.

– Можно ли тебе верить, – ответил Фёдор и, кинув на прощание.

– Оставляю вас. – Пошёл на выход.

– К Корнею завтра пойдём, – крикнул ему в спину Степан и по-

лез к Марине с объятиями.

Со слов Марины, Ватракшин сам свернул на встречную полосу,

что было практически сознательной попыткой самоубийства.

«Завтра уже пожалеете, что не спасли, не взяли моих денег»,

«Пришло время делать добро? Тогда мне пора на тот свет», – по-

другому теперь звучали эти вчерашние слова Ильи Сельверстовича.

«Утром ругал Ватракшина за то, что уехал без меня, а ведь мог

бы и я ехать с ними в машине, – думал Фёдор, выходя из больницы. –

И как знать, где лежал бы теперь? Как странно всё это и страшно».

– 422 –

*

*

*

Жанна, как и обещала, позвонила рано утром, но звонок её Мак-

сима недолго радовал. Она нервничала, говорила и одновременно с

этим плакала. Даже не старалась скрывать слёз.

– Тут такая квартира, – говорила она. – Как подвал. Навозом

пахнет, как в конюшне. Дверь в туалете не закрывается, из крана во-

да постоянно течёт. Зачем я такая тебе нужна? Максим, посмотри,

сколько вокруг красивых девушек. Почему ты не можешь выбрать

себе другую?

– Ты опять говоришь глупости. Я люблю только тебя и другие

мне не нужны, – сказал Максим, не смущаясь тем, что его разговор

слышала Галина. – Давай, я приеду и всё починю.

– Нет, нет, потом. Ты знаешь, Ольгу убили. Её кто-то позвал,

она пошла через дорогу и тут её сбили. Сбили сразу две машины.

Я этого не понимаю. Что, у людей глаз нет?

– Что ж, они не видят, куда едут, – сказал Максим в тон Жанне,

искренно сопереживая её горю.

– Я тоже так думаю, – тут же отозвалась она. – Ну, пусть тем-

но, но есть же фары? После того, как её ударила первая машина, она

была ещё жива. Она встала в шоке, вскочила, и тут на неё налетела

вторая машина. Вот ты говоришь – Бог, любовь, а посмотри, сколько

в мире несправедливости! Всякие подлецы живут, а молодые… Она

ведь ничем не болела... Я была в больнице с её мамой, но эти врачи,

у них же ни души, ни сердца – сказали ей, что надежд практически

нет никаких. Если это даже и так, зачем близкому человеку об этом

говорить? Нет, это всё не просто так. Я это чувствую. Я стала уже

больной, мне надо лечиться. Я всего боюсь. Боюсь выходить из дома,

спать, есть. Знаю точно, то же самое будет и со мной. Меня тоже

убьют. Мне страшно!

– Не бойся. Чего тебе бояться? – Максим хотел сказать: «Ты же

не Ольга», но вовремя сдержался и сказал. – Давай, я приеду?

– 423 –

– Нет, нет. Не надо. Потом, – категорически заявила Жанна. –

Сейчас мужик придёт, хозяин. Он сказал, что сделает вешалку. Он тут

палку прибьёт. Как всё тут сделаю, я тебе позвоню, и ты ко мне прие-

дешь. А сейчас прощай. Я нанервничалась, ночь не спала. Я больше не

могу сейчас говорить.

Она положила трубку. Положила, не сказав своего и не услышав

его «до свидания». Положила так, что казалось, кто-то посторонний,

находящийся рядом с ней, заставил её это сделать силой или просто

вырвал провод.

Долго сидел Максим в коридоре на корточках, с трубкой в руке,

слушая короткие, громкие и злые, разрывавшие на части перепонки, а

вместе с ними и душу, телефонные гудки.

За окном шёл тёплый дождь, солнце не пряталось за тучами,

светило и грело беспрестанно, отчего упавшие на асфальт редкие кап-

ли тут же поднимались в виде пара к небесам. Мать-природа с улыб-

кой приводила в порядок пыльные улицы города, всё кругом смеялось

и благоухало. Одному Максиму было не до смеха и не до ароматов,

его жизнь после этого звонка стала мукой.

На работу он не пошёл, не пошёл и в поликлинику. Вечером,

встретившись с Назаром, сказал, что ему нужно быть во дворе, а не на

голубятне. Он сидел на скамейке у подъезда и ждал звонка. Ждал, что

Жанна позвонит, попросит прощения за то, что так бесцеремонно бро-

сила трубку, обо всём подробно расскажет и все его беспокойства

разъяснит.

Сидеть, ждать звонка дома он не мог, и так весь день ушёл на

это. Было невыносимо всякий раз кидаться к телефонному аппарату и

слышать в снятой трубке не её голос. Галя обещала позвать, если его

станет спрашивать девушка.

Покормив голубей и закрыв голубятню, к нему присоединился

Назар. Сидя на скамейке, они молчали и вдруг, нарушая тишину, ми-

мо них прошёл плачущий мальчик. Он нёс в руках разрезанный почти

пополам, зелёный с красной полосой, резиновый мяч. Это был тихий

– 424 –

безобидный мальчуган, учившийся в третьем классе, прозванный во

дворе за свой малый рост Великим.