Федор вздрогнул и судорожно стал застегивать уже расстегну-
тые им пуговицы. Он застегнулся наглухо, под самый воротник, и
только после этого повернулся. Стоящая у его койки Марина была
одета, и в ее намерениях ничего предосудительного не было.
– Садись, – сказал он, указывая ей на табурет, стоящий рядом
с койкой.
Он ожидал, что она, прежде всего, извинится, а затем заговорит
о Ватракшине, о своих взаимоотношениях с ним, но ошибся. Марина
прощения просить не стала, вела себя так, будто безобразной сцены
раздевания не было, а заговорила она о Степане. И заговорила так,
словно уже говорила с Фёдором о нём тысячу раз, говорила и сегодня,
сейчас, минуту назад, как будто их просто прервали. Стала рассказы-
вать о том, о чём до прихода Фёдора, должно быть, думала и чем не-
пременно, вдруг, решила с ним поделиться.
– Я всегда была готова к разлуке, – говорила она. – Но когда это
случилось, когда Степан мне сказал: «Давай, не будем жить вместе»,
– я не выдержала, заплакала прямо при нём. Я при нём никогда не
плакала, а тут нервы не выдержали. Знаешь, я однажды наблюдала за-
нимательную картину. Девочка перед собачьим носом крутила масле-
– 406 –
ным блином. И надо было видеть собачью мордочку в этот момент,
мордашку, сияющую от счастья, не верящую глазам своим. Собака
всем своим видом говорила: «Я знаю, что мне это не положено, не
смею и рассчитывать, не обижусь, если ничего не дадут. Но если да-
дут, пусть это будет даже крохотный кусочек, то счастливее меня на
земле никого не будет». Вот и вся наша семейная жизнь, все наши от-
ношения со Степаном, как две капли воды походили на сцену, о кото-
рой сейчас рассказала. Я жила с ним и смотрела на него, как предан-
ная собачонка. А он то и дело вертел перед носом блином, манил, об-
манывал, а я всё ждала, надеялась, думала, хотя бы кусочек, но он...
Он ни кусочка от своего блина мне не отломил.
Я Степана очень любила, первый месяц после свадьбы про-
мелькнул, как один день. Да, и те восемь месяцев, до армии, слишком
быстро кончились. Он был тогда лёгкий, свежий, живой, то, как ребё-
нок наивен, то вдруг слишком уж рассудителен и умён. Я порой за
ним даже записывала. Ну, то есть, слова его, то, что сказал. Я не ходи-
ла, а летала, так было хорошо. Мы перед его армией от счастья с ума
оба сошли. Нам нужно было бы умереть тогда, вдвоём умереть, пото-
му, что лучше уже не будет. Впрочем, это всё глупости. С ума, гово-
рю, сошли. После любовных объятий, ночью, часа в три, садились за
рояль, играли в четыре руки, пели, хохотали, носились по квартире,
как угорелые. Откупорим шампанское, смеёмся, кричим в открытое
окно, на всю Москву: «Люди, не спите». Да, за те восемь месяцев сча-
стья я заплатила дорогой ценой, и до сих пор плачý. А потом его за-
брали в армию и началось. Стал писать какие-то холодные письма, а
вернулся, так и вовсе чужим. Стал каким-то дерганным, нервным,
появилась в нём подозрительность. Стал ревновать буквально ко всем,
а сам при этом, не забывал на каждую встречную юбку поглядывать.
И это при мне, на меня никакого внимания не обращая. Как будто ме-
ня и не было рядом, как будто всё это нормально. Я тогда уже поняла,
что это – всё. Пришёл конец нашей семейной жизни. Стала плакать
белугой по ночам. Он спросит – чего плачу? Ну, а что я могла отве-
тить? Что тут скажешь? Он же стал думать, что я ему изменяю, а пла-
чу от того, что совесть нечиста и меня на супружеском ложе терзают
угрызения нечистой этой совести.
– Надо было правду сказать. Объяснить всё, как есть.
– 407 –
– Федя, думаешь, я не говорила? Говорила. Только я же видела,
что он не верит, даже не слушает. Он хотел думать, что я ему изме-
няю, а больше и знать ничего не желал. Уж кто-кто, а я его знаю. Так
он ничего не говорил, не обвинял, только думал всё об этом. Думал и
молчал, страшно было смотреть. Ну, представь себе моё положение.
Оправдываться в тысячный раз, зная, что он оправдания эти не слуша-
ет? Ох, сколько слёз я тогда выплакала, сколько передумала всего. Так
намучалась, что теперь кажется, – сил бы не хватило всё это заново
пережить. Врагу лютому того не пожелаю, что я пережила. Да, и чего
от тебя-то скрывать. Несмотря на все слёзы свои, несмотря на то, что
он сплетне поверил, я всё ещё надеюсь на какое-то чудо и жду его.
Ведь ты же знаешь, мы с ним официально не разведены и не разрыва-
ли, так как оно иной раз бывает, что уже ничем не склеить. Он просто
ушёл от меня, вот и всё. И я не была бы женщиной, если бы не верила
в то, что он однажды так же просто ко мне вернётся.
А сплетня, о которой Марина упоминала, была следующая. Со-
курсник Степана, заметив Марину в городе, подвёз её на машине к
институту. После чего распустил слух, что она, во время поездки, ста-
ла его любовницей. Сболтнул, и тотчас признался, что всё это только
мечта, его выдумка. Но слово не воробей. Степан сокурсника поколо-
тил, жене сказал, что сказанному не поверил, но ей поставил в вину
то, что села в чужую машину. Подразумевалось: если согласилась
сесть, могла и изменить. Все доводы жены, что тот же сокурсник не
раз подвозил их и находился на положении хорошего знакомого, суп-
ругом не брались в расчет. Марина решила, что Степан всё же сплетне
поверил.
– Да, – заговорил Фёдор, обращаясь более к себе, нежели к со-
беседнице. – И ты, и Степан оба красивые, замечательные люди. И как
при этом мучаетесь. И чего, казалось бы, не жить счастливо? Или и
впрямь красота лишь для мучений даётся?
– 408 –
*
*
*
Степан проснулся рано утром с сухими, как у больного челове-
ка, глазами. Нехотя встав, походив, поохав, с трудом привыкая к про-
буждению, он, не умываясь, прошёл на кухню. На кухне он долго, с
каким-то особенным интересом, следил за тем, как на тонких стенках
стакана, то появлялась, то исчезала испарина от горячей заварки. Кон-
чилось наблюдение тем, что он, вспомнив об одном вчерашнем наме-
рении, сорвался с места и кинулся в ванную.
Через полчаса, умывшийся и побрившийся, одетый как жених, в
чёрный костюм, белую рубашку, галстук и мягкие туфли со скрипом,
Степан отправился в Храм. Поехал в единственный ему известный,
располагавшийся на станции метро Бауманская.
При входе на него налетели просящие милостыню. Он достал из
кармана мелочь и раздал, кому сколько досталось. Последней не дос-
талось, и тогда он дал ей рубль, за которым забирался в карман особо.
Заметив это, стоявшая рядом женщина, последняя из тех, кому доста-
лась мелочь, схватила Степана за рукав и пристыдила.
– Что ж ты меня обидел? – Сказала она. – Ей рупь, а мне всего
двугривенный!
Ничего ей на это не ответив, Степан достал бумажник и дал
пристыдившей его десять рублей.
Войдя в Храм, он увидел там большое скопление народа, шла
служба, было необыкновенно красиво.
«И как на такую красоту могла рука подняться? – Подумал он,
вспомнив взорванную деревенскую церковь. – Надо бы отца помя-
нуть, и за здравие матушки свечку поставить».
С этими мыслями он подошёл к тому месту в Храме, где прода-
вали свечи.
– Какие подешевле? – Спросил Степан.
Ему почему-то казалось, что свечи стоят необыкновенно доро-
го, потому как, должно быть, большая честь ставить свечу в Храме